Говорили вполголоса про неприехавших сыновей дяди Юры, сводных братьев. Егор хотел поехать, а мать ему не велела, думала, тут Вася с матерью будут. Ну и Вася с матерью то же самое. Они не во Франции разве? Да как раз в Питере, лето же, каждое лето здесь… Господи, постыдились бы, уж сколько лет прошло, все травой поросло, умер человек, что делить-то… Да… Жизнь, жизнь, эх, Гоша, Гоша… А Марина-то… Прямо боюсь за нее. Ходит как слепая… Знаешь, она тоже в большой мере ответственна… Если бы она не… Ладно, тихо, тихо… Говорят, он уходил, ей всё оставил? А завещание есть? Теперь начнутся «прения», стыда не оберешься… Эх, Гоша, Гоша… Ладно, всё-всё, тихо-тихо…
Бабушка поговорила с седым и повела его в дом Беловых. Ритка увязалась с ними и еще раз оглядела комнату с большим деревянным столом у окна.
– От него имущество осталось, – сказала бабушка. – Чемодан с бумагами.
– Рукописи? – оживился седой.
У дяди Юры в Москве начались неприятности на работе, и его за это жена выгнала, догадалась Ритка. Перестал приносить в дом, вот и выгнала. Это часто так. Витя-бобыль тоже – работал на фабрике в райцентре, встала фабрика, получки нету, и жена прогнала. Он вернулся в деревню бухать и рыбачить, но умирать даже не думает.
А дядя Юра совсем не пил. Может, он от обид умер? Вон бабушка раз говорила, что, если много обид молча терпеть, в животе болезнь расти начнет и сгложет…
Высокий седой, такой же строгий и ученый, как в телевизоре, не спеша, бережно перебирал листочки со словами в старом чемодане, гладил их ладонью, как живых, и уважительно, на «вы», разговаривал с бабушкой.
Ритка вышла на терраску с клочковатыми, из разных тканей, занавесками.
Тут еще пахло дяди-Юриным куревом – вон и бычок в глиняной пепельнице, и на обоях свежая надпись карандашом – должен в автолавку семь пятьдесят.
А дяди Юры больше не будет нигде и никогда.
Дядя Юра в матерчатой кепке часто курил на корточках возле колонки вместе с другими мужиками, вроде такой же, как они, но совсем другой. Улыбался хорошо, говорил серьезно и вежливо со всеми, даже с малышней. И девчонки стеснялись при дяде Юре ругаться матом. Даже Ленка Балабанова.
Дядя Юра был без понтов. Настоящий. Он оставил после себя чемодан слов и умер в канаве.
Ритке страшно – а вдруг она тоже такая? Ритка оглядывает себя сверху вниз, смотрит на ладони и колени. Или это только с дядьками бывает? У кого спросить? Или про такое никак не узнаешь загодя, а только потом, когда уже умрешь в канаве, друзья придут и скажут?
Надо что-то делать, чтобы не стать талантливой, искренней, честной и скромной. Надо быть как Славка-тракторист – с зоны татуировки, с войны шрамы, все его боятся, магазинщица дарит золотые цепочки, а бабушка говорит, что из Славки батя сызмала душу выбил. Надо как Славка – и будешь жить долго и хорошо…
Ритке до того страшно стать как дядя Юра, что она смотрит далеко через поле, в сторону церкви, и шепчет:
– Господи! Господи! Господи!
– Ну, – сказала Юлия Валерьевна и улыбнулась, – и зачем тебе все это нужно?
Беседовали у нее в кабинете. Там кругом хрустальные вазы, цветы, письменные приборы, сервизы, какие-то бронзовые коты – просто девать некуда. Крутая гимназия, вот завучу и несут подарки. Хотя в спортивной школе тоже нормально несли. Однажды классной подарили мультиварку, так она прямо чуть истерику не закатила: «У меня уже есть мультиварка, как так можно, какая невнимательность, полное отсутствие чуткости!» Мультиварку забрала мать Лырчикова – они многодетные, Лырчиков – бесплатник. Учителя везде хорошо живут, если, конечно, не в деревне. Сейчас без профильной школы, которая под какой-нибудь крутой универ заточена, вообще никуда. Отец прогнулся, чтобы в эту гимназию запихнуть. Теперь начнется…
Как это учителя так умеют разговор повести, что даже если не виноват, сидишь стесняешься и на душе тошно, как будто ты серийный убийца?
– Зачем было видео в интернет выкладывать? – опять спросила Юлия Валерьевна. – Славы захотелось? Конечно, много просмотров… Довольна? А у людей, между прочим, неприятности. Уволен замглавы районной администрации, начальнику дорожного участка объявлен строгий выговор. Конечно, они виноваты. Проявили равнодушие. Но… Но… Ты что, действительно все лето там просидела?
– Я в конце июня приехала. Он там уже лежал. И мы стали около него собираться.
– Ты комментарии читала? «Стыд и позор», «Администрацию – на мыло, а дети – молодцы», «Да какая детям разница, где клей нюхать»…
– Мы ничего не нюхали! – возразила Евдокия.
– Не надо шуметь, – строго сказала Юлия Валерьевна. – Объясни мне, что там у вас произошло.
Евдокия замолчала. Надо как-то начать, попробовать.
