— Антонио. Великое горе постигло одного из самых уважаемых жителей этого грешного города.
Сглотнув, толстяк продолжил:
— Прикажи доставить утром в управление полиции букет красных роз и передай, что я скорблю о безвременной гибели лейтенанта Марты Марино.
«Племянник» посерел и исчез.
А толстяк еще долго сидел на кровати, покачивая головой и шепча:
— Безумцы… Безумцы…
Вуралос негромко постучал и, не дожидаясь ответа, вошел в командный пункт, ныне облюбованный Хранителем и шефом Девятки.
Реннингтон резко развернулся:
— Ну, что еще?
Хранитель смотрел молча. По-змеиному извернувшись в кресле.
— Только что доложили… Убита лейтенант Марино. Наши сотрудники, дежурившие около ее квартиры, погибли.
Доложив, Вуралос замолчал. Стоял на пороге, больше всего желая, чтобы шеф отпустил его небрежным взмахом руки.
— Подробности? — бросил Реннингтон.
— Почти никаких. Меес'к не допустил наших сотрудников на место преступления, сообщение о перестрелке пришло по открытым каналам, а не по экспресс-связи, как положено.
— Так-так… Так-так… — забарабанил пальцами по подоконнику Реннингтон.
— Сейчас усатая тварь не успокоится, и ни на какие доводы реагировать не будет. Попробуем давить — получим стрельбу. Так что до утра, на них не нажимать. Но следить за каждым шагом. Пока подготовить запрос в муниципалитет и армейским. И на всякий случай в Совет Домов Воцарения. Просто подготовить — ход давать только по моей команде.
Реннингтон чувствовал радостное беспокойство. Зависшая в состоянии неустойчивого равновесия ситуация, наконец, получила развитие.
Правда, сам он хотел поступить несколько иначе.
Достаточно было просто задержать любовницу Кинби и доставить в Дом Тысячи Порогов «для выполнения следственных действий».
После чего ждать появления про́клятого.
Сейчас все несколько усложнялась, но становилась куда интереснее.
Обернувшись, Реннингтон подмигнул Хранителю:
— Ну, как думаете, кто кокнул малышку?
Остановив машину, Гловер медленно потянулся к замку зажигания, повернул ключ, глуша двигатель.
Высотка, в которой жил Кинби, темной громадой возвышалась на другой стороне улицы. Надо было выйти, проверить, как расставлены люди.
Нужно было хотя бы поднести к губам рацию и предупредить своих о прибытии. Не было сил. Совсем.
Сержант сидел, откинувшись на спинку сиденья, и от всей души жалел, что не ушел в отставку лет на десять пораньше. А ведь была такая возможность.
Сейчас он жил бы в небольшом чистеньком доме на окраине Города, и знать не знал о Марте Марино, которую помнил еще новобранцем.
И не пришлось бы ему стоять над ее телом, следя, как бы не вляпаться в лужу крови.
Он бы спокойно спал, и утром, прочитав об этом кошмаре в газетах, осуждающе покачал головой.
В стекло со стороны пассажирского сиденья аккуратно постучали. Вздрогнув, Гловер повернулся. На него вопросительно смотрел Кинби.
Нагнувшись, сержант протянул руку, чтобы открыть дверь. Ему казалось, что секунды растянулись, превратились в длинные клейкие волокна, каждое мгновение не хотело заканчиваться, пальцы никак не могли коснуться рычага, открывающего дверь, все никак не чувствовали холода металла.
Наконец, замок щелкнул, Кинби скользнул на сиденье.
— Чем обязан, — спросил он, глядя на Гловера.
— Марта погибла, — выпалил сержант и замолчал.
Казалось, из машины выкачали воздух. Из города выкачали воздух. Каждой клеткой кожи Гловер ощущал растущую пустоту.
— Когда? Как? — мертво спросил Кинби, и Гловер понял, что сейчас расплачется от счастья.
Кинби заговорил, значит можно отвечать, произносить слова, рассказывать, делать хоть какие-то
И Гловер принялся лихорадочно забивать ее словами. Он глядел перед собой, положив руки на руль, и старался припомнить малейшие крупицы информации, которые могли хоть как-то помочь Кинби.
Лишь бы не видеть каменно неподвижную фигуру на пассажирском сиденье.
Дослушав, Кинби сказал:
— Мне нужны сутки. Может быть, двое. Сейчас, прошу, сними пост, я хочу подняться в квартиру.
И вышел, аккуратно закрыв дверь.
Гловер поднес к губам рацию, обнаружил что, руки трясутся.
Онемевшими губами произнес:
— Сворачиваемся. До семи утра к объекту не приближаться.
Завел машину и уехал.
Больше всего Кинби хотелось почувствовать хоть что-нибудь.
Он сидел и ясно представлял, как поднимается внутри волна отчаянья, как перехватывает горло, как он сгибается и старается протолкнуть внутрь хоть немного воздуха. Он представлял, как нарастает тугой комок горя, он распрямляется и кричит, кричит, кричит.
Как раз за разом он обрушивает кулаки на мраморную столешницу, выворачивает тяжелые двери шкафа-купе, срывает вешалки, в клочья рвет костюмы, раздирает спинку ротангового кресла…
Он не чувствовал ничего.
Совсем.
Неподвижно сидел на краю постели, положив ладони на колени, неестественно выпрямив спину, и смотрел в одну точку.
В голове крутились слова Гловера:
— Марта погибла…
— Марта погибла…
