— Простите, я не понял. Для чего мне знакомиться с Солженицыным?
— Вы коммунист? Вот и считайте это партийным поручением… А мы вас в состав совещания молодых писателей включим.
— Видите ли, у меня есть недостаток. Я, бывает, рассказываю лишнее, не то, что надо.
— Это не страшно.
— Я проболтаюсь…
— Нельзя говорить, что мы просили поехать!
— Дело в том, что я невзначай… Знаете, я не могу взяться! Никак!
— Ладно! Значит, все ваши раскаяния — одна видимость. А партийное собрание еще не состоялось…
Капля пота стекла со лба на переносицу и потекла по щеке.
— Вы меня не так поняли, — сказал Вячеслав. — Я бы согласился, но испорчу дело.
— Ну, вот что. Подпишите бумагу, что за разглашение нашего разговора вам грозит наказание по статье 184 УК. Пока можете идти!..
Партийное собрание, как и обещал всемогущий Макарцев, объявило Ивлеву строгий выговор с занесением в учетную карточку и предупреждением, что при еще одном нарушении он будет исключен из партии. Что касается поручения, от которого он отказался, пока его не тревожили. Возможно, подобрали более достойную кандидатуру.
Надя стояла перед дверью с надписью «Спецкоры». За ручку она взялась не сразу. Снова взглянула на письма, которые держала в руке, перебрала их, поправила волосы и, решившись, отворила дверь. Ивлев, сидя за столом, что-то подсчитывал, переворачивая листки календаря. На Сироткину даже не взглянул.
— Вы заняты, Вячеслав Сергеич? — тихо спросила она. — Тогда я потом…
— Письма? — он не повернул головы. — Оставь…
Просто оставлять их Наде не хотелось, потому что после не будет повода снова зайти. И она будет опять считать дни. Сироткина переминалась с ноги на ногу. У него сейчас плохое настроение, уговаривала она себя, уйди. Все испортишь, не навязывайся… Я и не навязываюсь. Просто он сейчас такой одинокий и беспомощный, как никогда. Подойди к нему. Положи руку на голову. Или хотя бы скажи что-нибудь. Ну, найдись!
— У вас дел много? Может, помочь?
Она сама испугалась того, что сказала. Сейчас он засмеется, и тогда лучше никогда в жизни ему не попадаться.
— А как помочь?
Он перестал листать календарь и, заложив пальцем страницу, посмотрел на нее внимательно, приподняв брови, будто первый раз увидел. Она была слишком тоненькая. Но все же кое-что было, и теперь, когда он разглядел это кое-что, оно — Надя сразу поняла — его заинтересовало.
Надя спокойно ждала, пока он оглядит ее, и не боялась этого. Прическу она сегодня сделала в парикмахерской, из-за чего опоздала на работу. Ресницы тщательно покрасила в уборной французской тушью. Замшевая юбка ей шла, это все девчонки говорили. А из кофточки со стоячим воротником, круглым вырезом на груди и дырочками вокруг выреза шея ее, тонкая и длинная, видна была вся, и любознательный зритель мог усмотреть даже больше, чем положено для первого раза. Он хмыкнул, и она поняла, что понравилась. Наконец-то!
— Не смотрите на меня так! — надув губы, сказала она, чтобы по его ответу убедиться в своей победе.
Она кокетничала изо всех сил.
— Нельзя?
— Нельзя! — вынесла приговор она и теперь могла себе позволить покривляться и сменить тему. — Что это вы считаете?
— Возраст.
— И что выходит?
— Выходит, мне остается еще пять лет на то, чтобы поумнеть.
— А вам сколько?
— Тридцать три.
— Как Иисусу Христу! Всего-то! Вы старше меня только на девять лет. А я думала…
— Что?
— Вы выглядите старше.
— Десять лет в школе и пять в институте забивают голову, чтобы отучить думать. А чтобы забыть все, нужно еще пятнадцать. Мне осталось пять.
— Зачем вам еще умнеть? Будет только трудней.
— А легче — скучно.
— Завидую! Я кончу журфак, мне поумнеть не удастся: во мне ничего нет.
Она посмотрела на него и вдруг, не осознавая до конца что говорит, тихо произнесла:
— Я уйду, если я вам не нужна.
— Ну почему же?
Надежда покраснела и повернулась к нему спиной, чтобы хоть как-то спастись. Голос стал ватным, непокорным.
— Хотите, книжки вам буду приносить? Не наши… У отца хорошая библиотека. Могу кормить или стирать…
— Для этого у меня есть жена.
«Не заметно», — подумала она, но не сказала. Надя не хотела обидеть его жену.
— Ей ведь некогда, у нее ребенок. Вашему сыну сколько?
— Шесть.
— Жаль! Долго ждать, а то бы вышла за него замуж. Прогоните меня, я идиотка!
— Ну что ты!..
Она все еще стояла к нему спиной. Он поднялся из-за стола и, чтобы успокоить ее, положил руки ей на плечи, и, ощутив под тонкой кофточкой горячую кожу, повел руки вверх, к шее. Ивлев почувствовал, как у него под пальцами пробежал комок, — она глотнула и резко повернулась, уткнувшись носом ему в плечо.
— А дверь! Дверь, сумасшедшая девка! — проговорил он, целуя ее в шею, в ухо, в щеку.
— Заприте! — она развела его руки и стояла, закрыв глаза, не шевелясь, только улыбалась рассеянной, нагловатой улыбкой.
Повернув ключ в скважине, он потряс головой, чтобы прийти в себя. Зачем это ему? Для чего добровольно нарываться на сплетни? Она прилипнет, не отвяжешься, будет ходить хвостом. С таким простодушием, как у нее, с ней просто страшно. Нет! Только сделаю это без хамства, чтобы не обидеть.
