Это произошло накануне нового 69-го. А в первых числах января, перед партсобранием, Ивлеву снова позвонил следователь и вежливо просил прийти опять на улицу Дзержинского. Пропуск заказан.
– Значит, подумали и поняли, что Солженицын – просто приманка для слабых? – спросил он. – Ну и правильно. Сами посудите – для чего вам портить себе биографию? Мы и не сомневались, что телеграмма – случайность. Но поскольку сделали ошибку, придется вам как коммунисту доказать, что вы ее осознали. Вы журналист, умеете писать, вам это нетрудно…
– А что я должен?
– Дело несложное, и вы сами убедитесь, что Солженицын – личность ничтожная, целиком продавшаяся за немецкие доллары…
– Марки, – уточнил Ивлев.
– Вот именно, – усмехнулся следователь. – Вы ведь пишете рассказы.
– Плохие… Сам их забраковал…
– Это не страшно. Возьмите рассказы и поезжайте в Рязань к Солженицыну.
– Я?!
– Чего вы испугались? Дорогу мы оплатим. Скажете, что пришли посоветоваться как начинающий писатель… Можете и поругать кое-что, если надо.
– И что?
– Ничего! Познакомитесь с надеждой русской литературы, как вы в телеграмме выразились. А вернетесь, позвоните мне.
Ивлев молчал, наклонив голову. Из-под бровей осторожно поглядывал на следователя. Он ждал чего угодно, только не этого. Он кивнул, чтобы не рассердить следователя, а сам судорожно думал о том, что сейчас отказаться нельзя.
– Согласны?
– Простите, я не понял. Для чего мне знакомиться с Солженицыным?
– Вы коммунист? Вот и считайте это партийным поручением… А мы вас в состав совещания молодых писателей включим.
– Видите ли, у меня есть недостаток. Я, бывает, рассказываю лишнее, не то, что надо.
– Это не страшно.
– Я проболтаюсь…
– Нельзя говорить, что мы просили поехать!
– Дело в том, что я невзначай… Знаете, я не могу взяться! Никак!
– Ладно! Значит, все ваши раскаяния – одна видимость. А партийное собрание еще не состоялось…
Капля пота стекла со лба на переносицу и потекла по щеке.
– Вы меня не так поняли, – сказал Вячеслав. – Я бы согласился, но испорчу дело.
– Ну, вот что. Подпишите бумагу, что за разглашение нашего разговора вам грозит наказание по статье 184 УК. Пока можете идти!…
Партийное собрание, как и обещал всемогущий Макарцев, объявило Ивлеву строгий выговор с занесением в учетную карточку и предупреждением, что при еще одном нарушении он будет исключен из партии. Что касается поручения, от которого он отказался, пока его не тревожили. Возможно, подобрали более достойную кандидатуру.
Надя стояла перед дверью с надписью «Спецкоры». За ручку она взялась не сразу. Снова взглянула на письма, которые держала в руке, перебрала их, поправила волосы и, решившись, отворила дверь. Ивлев, сидя за столом, что-то подсчитывал, переворачивая листки календаря. На Сироткину даже не взглянул.
– Вы заняты, Вячеслав Сергеич? – тихо спросила она. – Тогда я потом…
– Письма? – он не повернул головы. – Оставь…
Просто оставлять их Наде не хотелось, потому что после не будет повода снова зайти. И она будет опять считать дни. Сироткина переминалась с ноги на ногу. У него сейчас плохое настроение, уговаривала она себя, уйди. Все испортишь, не навязывайся… Я и не навязываюсь. Просто он сейчас такой одинокий и беспомощный, как никогда. Подойди к нему. Положи руку на голову. Или хотя бы скажи что-нибудь. Ну, найдись!
– У вас дел много? Может, помочь?
Она сама испугалась того, что сказала. Сейчас он засмеется, и тогда лучше никогда в жизни ему не попадаться.
– А как помочь?
Он перестал листать календарь и, заложив пальцем страницу, посмотрел на нее внимательно, приподняв брови, будто первый раз увидел. Она была слишком тоненькая. Но все же кое-что было, и теперь, когда он разглядел это кое-что, оно – Надя сразу поняла – его заинтересовало.
Надя спокойно ждала, пока он оглядит ее, и не боялась этого. Прическу она сегодня сделала в парикмахерской, из-за чего опоздала на работу. Ресницы тщательно покрасила в уборной французской тушью. Замшевая юбка ей шла, это все девчонки говорили. А из кофточки со стоячим воротником, круглым вырезом на груди и дырочками вокруг выреза шея ее, тонкая и длинная, видна была вся, и любознательный зритель мог усмотреть даже больше, чем положено для первого раза. Он хмыкнул, и она поняла, что понравилась. Наконец-то!
– Не смотрите на меня так! – надув губы, сказала она, чтобы по его ответу убедиться в своей победе.
Она кокетничала изо всех сил.
– Нельзя?
– Нельзя! – вынесла приговор она и теперь могла себе позволить покривляться и сменить тему. – Что это вы считаете?
– Возраст.
– И что выходит?
– Выходит, мне остается еще пять лет на то, чтобы поумнеть.
– А вам сколько?
– Тридцать три.
– Как Иисусу Христу! Всего-то! Вы старше меня только на девять лет. А я думала…
– Что?
– Вы выглядите старше.
– Десять лет в школе и пять в институте забивают голову, чтобы отучить думать. А чтобы забыть все, нужно еще пятнадцать. Мне осталось пять.
– Зачем вам еще умнеть? Будет только трудней.
– А легче – скучно.
– Завидую! Я кончу журфак, мне поумнеть не удастся: во мне ничего нет.
