Наконец он принимается играть мелодию, прекрасную мелодию никем не слыханную прежде – хоть Коди, с бритвой у подбородка, и заявил что это «Остров Капри»[78] – Рафаэль пускается раскладывать задумчивые пальцы по аккордам – довольно скоро у него весь сонатный этюд выходит так изумительно что получаются связки и рефрены, возвращается к рефренам со свежими новыми темами, поразительно как неожиданно он выплямкивает совершенный нотный плач возобновляя свою Песнь Итальянской Птицы Любви – Синатра, Марио Ланца, Карузо, все поют эту птичье-чистую ноту виолончельной печали какая видна у грустных Мадонн – их притягательность – у Рафаэля притягательность как у Шопена, мягкие понимающие пальцы с разумением возложенные на клавиатуру, я отворачиваюсь от окна возле которого стою и неотрывно гляжу на играющего Рафаэля думая. «Это его первая соната» – Я замечаю что все тихонько слушают, Коди в ванной а старина Джон Эрман в постели, уставясь в потолок – Рафаэль играет на одних белых клавишах, как будто в предыдущей жизни возможно (помимо Шопена) он мог быть неизвестным органистом в звоннице игравшим на древнем готическом органе без минорных нот – Поскольку он делает все что ему хочется со своими мажорными (белыми) нотами и извлекает неописуемо прекрасные мелодии которые неуклонно становятся более трагичными и разбивают сердце, он чистая птица певчая, он сам это сказал, «Я чувствую себя птичкой певчей», и сказал он это так сияюще. Наконец у окна пока я слушаю, каждая нота совершенна и впервые в его жизни он за пианино перед серьезными слушателями вроде преподавателя музыки в спальне, становится так грустно, песни слишком прекрасны, чисты как и его высказывания, показывают что рот у него так же чист как и рука – его язык так же чист как и рука так что рука его знает куда идти за песней – Трубадур, Трубадур Раннего Возрождения, играет на гитаре для дам, а они от этого плачут – Я от него тоже плачу… слезы наворачиваются мне на глаза когда я его слышу.
И я думаю «Как же давно это было я стоял у окна, когда был учителем музыки в Пьерлуиджи и открыл нового гения в музыке», у меня в самом деле бывают такие грандиозные мысли – означает что в предыдущем перерождении я был мной а Рафаэль новым гениальным пианистом – за занавесями всей Италии плакала роза, и луна освещала птицу любви.
Затем я представляю себе как он играет вот так, со свечами, как Шопен, даже как Либерачи, бандам женщин вроде Розы, заставляя их плакать – Я воображаю себе это, зарождение спонтанного виртуоза-композитора, чьи работы записываются на магнитофон, потом переписываются нотами, и он следовательно «пишет» первые свободные мелодии и гармонии мира, которые должны быть древней нетронутой музыкой – Я вижу, по сути, он возможно музыкант даже более великий чем поэт а поэт он великий. Потом я думаю: «Значит Шопен получил своего Урсо, и теперь поэт дует как по пианино так и по языку» – Я рассказываю все это Рафаэлю, который едва ли не верит мне – Он играет еще одну мелодию все равно такую же прекрасную что и первая. И так я понимаю что он может делать это всякий раз.
Сегодня тот вечер когда нас должны фотографировать для журнала поэтому Рафаэль вопит на меня
– Не причесывайся – пускай волосы останутся непричесанными!
И пока я стою у окна, отставив одну ногу как Парижский Денди, я осознаю великость Рафаэля – величие его чистоты, и чистоту его уважения ко мне – и того что позволил мне носить Крест. Это его девушка Соня только что спросила:
– Ты разве больше не носишь Крест? – и таким гадским тоном что как бы указала:
– Не причесывайся, – говорит мне Рафаэль, и у него нет денег, – Я не верю в деньги. – Человек на кровати в спальне едва его знает, а он въехал такой, и играет на пианино – Преподаватель музыки и впрямь соглашается как я вижу на следующий день, когда Рафаэль начинает играть в совершенстве, после более медленного начала чем прежде из-за моего возможно скоропалительного упоминания о его музыкальном таланте – его музыкальном гении – затем Эрман выходит из своей больничной палаты и разгуливает в банном халате, и когда Рафаэль извлекает совершенно чистую мелодическую ноту, я смотрю на Эрмана а тот смотрит на меня и мы оба похоже киваем в согласии – Потом он стоит несколько минут наблюдая за Рафаэлем.
