– Нет, – говорит Бык, – они просто ждут чтобы кто-нибудь кинулся в амок. Ты когда-нибудь видел как бегают в амоке? Амок здесь случается периодически. Это когда человек вдруг хватает мачете и начинает бегать по базару регулярной и монотонной трусцой на ходу кромсая народ. Обычно он убивает или калечит человек десять а потом эти типы из кафе просекают подымаются и кидаются за ним и разрывают его на куски. А между тем они курят свои бесконечные трубки дури.
– Что они думают о тебе когда ты каждое утро трусцой бегаешь на набережную нанимать лодку?
– Где-то среди них тот парень кто получает прибыль. – Какие-то мальчишки присматривают за гребными лодками на пристани. Бык дает им денег и мы садимся и Бык бодро выгребает, стоя лицом вперед, как венецианский лодочник. – Когда я был в Венеции то заметил что только так и можно грести, стоя, бум и бам, вот так, – гребя движением вперед. – Помимо этого Венеция тоскливейший городишко после Бивилля штат Техас. Никогда не езди в Бивилль мальчик мой, да и в Венецию тоже не надо. – (Бивилль это там где шериф поймал его за любовью с его собственной женой Джун в машине, на обочине шоссе, за что ему пришлось провести два дня в тюрьме со зловещим помощником шерифа в очках в стальной оправе.) – Венеция – бог мой, ясной ночью там слышно как на площади Святого Марка в миле от тебя визжат педали. Можно увидеть как в гондолах увозят в ночь преуспевающих молодых романистов. На середине канала они вдруг бросаются на бедного Итальянского Гондольера. У них есть палаццо с публикой прямиком из Принстона которая унижает шоферов. – Самое смешное что когда Бык был в Венеции его пригласили на элегантную балёху во Дворце, и когда он возник в дверях, со своим старым гарвардским дружком Ирвином Свенсоном, хозяйка протянула руку для поцелуя – Ирвин Свенсон сказал: «Видишь ли в этих кругах ты должен поцеловать руку хозяйки, по обычаю» – Но когда все посмотрели что там за заминка в дверях Бык завопил «Да чё там, я лучше ее в
Вот он гребет энергично а я сижу на корме врубаясь в Танжерскую Бухту. Неожиданно подгребает лодка полная мальчишек-арабов и они вопят Быку по-испански:
–
– Нет,
– Ax, – все они размахивают руками и угребают, пытаясь раскрутить заезжих гомиков, они спросили Хаббарда не гомик ли я. Бык греб себе дальше как вдруг притомился и заставил грести меня. Мы приближались к концу волнолома. Вода стала неспокойной.
– Ах черт, я устал.
– Ну ради бога еще чуть-чуть чтоб нам с тобой хоть немного вернуться. – Бык уже не хочет а хочет вернуться к себе в комнату сделать маджун и сесть писать свою книгу.
Маджун это конфетка которая делается из меда специй и сырой марихуаны (кифа) – Киф вообще-то главным образом стебли а листьев меньше у растения с химическим названием Мускарин – Бык скатал это все в съедобные шарики и мы их съели, жуя часами, выковыривая из зубов зубочистками, запивая простым горячим чаем – Через два часа зрачки у нас в глазах стали огромными и черными и вот мы вышли в поле за город – Неимовернейший торч давший выход множеству цветных ощущений вроде:
– Заметь нежный белый оттенок вон тех цветочков под деревом. – Мы стояли под деревом глядя сверху на Танжерскую Бухту.
– У меня много видений на этом месте бывает, – говорит Бык, уже серьезно, рассказывая мне о своей книге.
По сути я болтаюсь в его комнате по нескольку часов в день хотя теперь и у меня есть великолепная комната на крыше, но ему хотелось чтобы я тусовался тут примерно с полудня до двух, затем коктейли и обед и большую часть вечера вместе (очень формальный человек) поэтому мне случалось сидеть у него на кровати читая когда зачастую, перепечатывая свою историю, он вдруг сгибался напополам от хохота с того что сам наделал и иногда даже скатывался на пол. Странный сжатый смех исходил из его желудка когда он печатал. Но чтобы никакой Трумен Капоте не подумал что он просто машинистка,[169] иногда он выхватывал ручку и начинал корябать по машинописным страницам которые швырял через плечо когда заканчивал с ними, будто Доктор Мабузе, пока весь пол не усыпался странным этрусским шрифтом его почерка. Между тем как я сказал все волосы были у него набок, но поскольку это лежало в основе моего беспокойства о нем он дважды или трижды отрывался от своего писательства и говорил глядя на меня искренними голубыми глазами:
– Знаешь ты единственный на свете человек который может сидеть в комнате когда я пишу и я даже не знаю
