Ангелы Опустошения полностью

А Мемер в кухне говорит сама себе что все мои друзья полоумны. Но на самом деле мне нужны были эти деньги от Алекса за день работы. Я уже побывал на фабрике где думал устроиться но единственного взгляда на двух пацанов толкавших кучу тары по приказу тупого на вид бригадира который возможно расспрашивал об их личной жизни в обеденный перерыв хватило, и я свалил – Я даже зашел в контору по найму и тут же вышел как герой Достоевского. Когда молод работаешь поскольку считаешь что тебе нужны деньги: когда стар уже знаешь что тебе нужна одна лишь смерть, значит к чему работать? А кроме этого, «работа» всегда означает работу за кого-то другого, толкаешь тару за другого человека недоумевая «Почему это он сам свою тару не толкает?» А в России вероятно рабочий думает: «Почему это Народная Республика сама не толкает свою проклятую тару?» По крайней мере, работая на Райбратера, я работал бы на друга: он заставил бы меня подрезать кусты ножовкой чтобы я мог по крайней мере думать «Что ж я подрезаю куст для старины Алекса Райбратера который очень смешной и лазил со мной на гору два года назад». Но как бы то ни было мы отправились на следующее утро на работу пешком и едва начали переходить маленькую боковую улочку как подошел легавый и выписал нам две квитанции на штраф по три доллара с носа за переход в неположенном месте, что уже составило половину моего дневного заработка. Я вытаращился на унылую калифорнийскую физиономию лягаша в изумлении.

–  Мы же разговаривали, мы не заметили никакого красного света,  – сказал я,  – а кроме этого сейчас восемь утра нет никакого движения.

А помимо всего прочего он видел что у нас на плечах по лопате и что мы идем куда-то работать.

–  Я просто делаю свою работу,  – говорит он,  – как и вы.

Я пообещал себе что никогда больше не буду связываться ни с какой поденной «работой» где бы то ни было в Америке ни в жисть пусть все хоть в тартарары провалится. Но конечно это было не так-то легко с Мемер которую надо было как-то защищать – От самого? сонного Танжера голубой романтики до пустых голубых глаз американского дорожного фараона несколько сентиментальных как глаза классных наставников Средней Школы, скорее несколько несентиментальных как глаза сударынь из Армии спасения бьющих в бубны в канун Рождества. «Это моя работа следить чтоб законы соблюдались», говорит он отсутствующе: они уже никогда ничего не говорят о поддержании законности и порядка, такое теперь множество глупых законов включая предельный неминуемый закон против метеоризма все это слишком заморочено для того чтоб даже «законом» уже называться. Пока он читает нам эту проповедь какой-нибудь псих грабит склад в двух кварталах отсюда напялив маску с Дня Всех Святых или, еще хуже, какой-нибудь советник проталкивает новый закон в Законодательном собрании требующий ужесточения наказаний за «Переход в неположенном месте» – Я уже вижу как Джордж Вашингтон переходит на красный свет, без шляпы и в раздумьях, размышляя о Республиках как Лазарь, сталкиваясь с легавым на углу Маркета и Полка —

Как бы то ни было Алекс Райбратер знает про все будучи крупным аналитическим сатириком всей ситуации, смеется над нею своим странным безъюморным смехом и мы на самом деле оттягиваемся весь остаток дня хоть я его и обжуливаю чуть-чуть когда он велит мне выбросить копну надерганной травы я просто скидываю ее за каменную стенку на соседний участок, зная что ему меня не видно поскольку он на карачках в грязи в погребе вычерпывает ее горстями и заставляет меня выносить ведра. Он очень странный псих вечно передвигает мебель с места на место и переделывает вещи и дома: если он снимает маленький домик на горке в долине Милл-Вэлли все время потратит на то чтобы вручную пристроить к нему терраску, но затем внезапно съедет, в другое место, где станет сдирать обои. Совершенно неудивительно видеть как он идет по улице и несет две табуретки от пианино, или четыре пустые рамы от картин, или дюжину книжек о папоротниках, на самом деле я не понимаю его но мне он нравится. Один раз он послал мне коробку бойскаутских печенек которые на почте все раскрошились за три тысячи миль. По сути в нем самом какое-то крошево. Ездит по США крошась от одной библиотекарской работы к другой где очевидно конфузит библиотекарш. Он очень учен но учен по стольким различным и несвязанным предметам что этого никто не понимает. Он очень печален, на самом деле. Он протирает очки и вздыхает и говорит: