Тем временем я ищу кабинку куда можно сесть – ничего нет – поэтому поднимаюсь наверх и сажусь в большую семейную кабину с портьерами но меня оттуда вышвыривают («Вам тут сидеть не положено, это для семей, для больших компаний») (потом они не подходят и не обслуживают меня пока я жду) поэтому я шкрябаю стулом вылезаю и топаю вниз быстренько на тихих ножках и беру себе столик и говорю официанту
– Пускай ко мне никто не садится, я люблю есть один, – (в ресторанах, естественно) – Креветки в коричневом соусе, цыпленок с карри, кисло-сладкие свиные ребрышки, в обеде по китайскому меню, я ем запивая еще одним пивом, обалденнейшая еда едва могу доесть – но заканчиваю все подчистую, плачу́ и отваливаю – К парку теперь уже на исходе дня где детишки играют в песочницах и на качелях, да старики таращатся на скамейках – Я подхожу и сажусь.
Китайская детвора разыгрывает большущие драмы в песке – Тем временем отец сзывает трех разных малышей и уводит их домой – В тюрьму что через дорогу входят фараоны. Воскресенье в Сан-Франциско.
Бородатый востробородый патриарх кивает мне затем подсаживается к своему древнему приятелю и они начинают громко беседовать по-русски. Я могу отличить на слух ольски-дольское, ньет?
Потом я неспешно шагаю в собирающейся прохладе и иду я сквозь сумерки улочек Чайнатауна как уже собирался сделать на Опустошении, подмигивают красивенькие неонки, лица в магазинах, гирлянды лампочек через всю Грант-стрит, Пагоды.
Я иду к себе в номер и немножко отдыхаю на кровати, курю, слушаю что доносится через окно со двора отеля «Белл», шумы посуды и машин и китайской речи – Все это один большой стенающий мир, повсюду, даже в моей собственной комнате есть этот звук, интенсивное звучание ревущей тишины которое шипит у меня в ушах и бьется в алмазное восприяние – Я отпускаюсь и чувствую как меня покидает мое астральное тело, и лежу в совершеннейшем трансе, зря сквозь всё. Оно все белое.
Это традиция северного пляжа, Роб Доннелли делал так в бродвейской гостинице и отплывал и видел целые миры и возвращался и просыпался в своей комнате в постели, весь одетый на выход —
Вероятнее всего, к тому же старина Роб, в четкой кепочке Мэла Дамлетта набекрень, будет сидеть в «Погребке» уже сейчас —
К этому времени «Погребок» ждет музыкантов, ни звука, там нет никого знакомого, я шибаюсь по тротуару и вот с одной стороны подходит Чак Бёрман, а с другой Билл Сливовиц, поэт, и мы разговариваем у автомобильного крыла – Чак Бёрман выглядит усталым, глаза припухли, но на ногах у него мягкие модные башмаки и в сумерках он выглядит четко – Биллу Сливовицу все до фонаря, на нем обтрепанная спортивная куртка и истертые ботинки, а в кармане он носит стихи – Чак Бёрман торчит, говорит что торчит, на минутку задерживается оглядываясь вокруг, затем сваливает – Он вернется – Билл Сливовиц когда я видел его в последний раз спросил «Куда ты едешь?» и я завопил «Ах да какая разница?» поэтому теперь извиняюсь и объясняю что был с бодуна – Мы направляемся в «Место» за пивом.
«Место» – бурый славный бар весь обшитый деревом, с опилками на полу, с пивом из бочки в стеклянных кружках, со старым пианино чтобы кто угодно мог по нему поколошматить, а наверху балкон с деревянными столиками – кому какое дело? на лавке спит кошка. Бармены обычно мои друзья но не сегодня, ну вот – Я разрешаю Биллу взять пиво и мы разговариваем за круглым столиком о Сэмюэле Беккете и о прозе и поэзии. Билл считает что Беккет это конец, мусолит по-всякому, его очки блестят мне прямо в глаза, у него вытянутое серьезное лицо, не могу поверить что он это всерьез о смерти но иначе не может быть —
– Я мертв, – говорит он, – я тут стихов написал про смерть —
– Ну и где они?
– Недописаны, чувак.
