– Я потерял все свои стихи во Флориде! – визжит Рафаэль. – На автостанции «Грейхаунда» в Майами, Флорида! У меня только и есть эти новые стихи! А другие свои стихи я потерял в Нью-Йорке! Ты там был Джек! Что этот редактор натворил с моими стихами? А все свои ранние стихи я потерял во Флориде! Представьте только! На хер всё! – Так он разговаривает. – Много лет после этого я ходил от одной конторы «Грейхаунда» к другой и беседовал со всевозможными президентами умолял их найти мои стихи! Я даже плакал! Ты слышишь Коди? Я плакал! Но их это не тронуло! На самом деле они принялись говорить что я их достал а все потому что я бывало приходил в эту контору на 50-й улице чуть ли не каждый день и умолял вернуть мои стихи! Это правда! – и пока кто-то другой что-то говорит он это тоже слышит и встревает: – Я б никогда не вызвал полицию если б лошадь не упала и не покалечилась или что-нибудь вроде!
У него сумасшедшее личико какого-то эльфа которое на самом деле оборачивается великим сумрачным темным ликом когда он вдруг становится печален и впадает в молчание, то как он неподвижно смотрит прочь – надувшись – Немного похоже на надутые губы Бетховена – Слегка вздернутый, или выбитый, грубый итальянский нос, грубые черты лица с мягкими скулами и мягкими глазами и эльфийскими волосами, черными, он никогда не причесывается, спускаются с затылка его квадратной головы плоско ложатся на лоб, как у мальчишки – Ему лишь 24 – Он и есть мальчишка, девчонки все сходят по нему с ума —
Шепчет Коди мне в самое ухо
– Этот парень, этот Рафф, этот кошак, почему, блядь, у него больше
– Компенсировал прошлогодний, – говорю я, вспоминая тот день когда поставил 350 долларов на вторую лучшую за Коди (пока тот был на работе) и он проиграл в каждом заезде а я надрался в стоге сена купив пузырь за 35 центов прежде чем пойти к поезду и сказать Коди что он проигрался, а того это совершенно не колыхнуло поскольку он уже потерял пять тыщ чистыми —
–
Тем временем Ирвин читает новые стихи и весь стол сходит с ума – Я говорю Коди что хотел бы чтобы он (мой старый кровный братушка) свозил меня в Милл-Вэлли забрать оттуда одежду и рукописи,
–
Мы выскакиваем к его чокнутому маленькому «шеви-купе» 1933 года, не можем влезть все, пытаемся и он трещит по швам —
– Думаете эта малышка не потянет? – спрашивает Коди.
– А та замечательная машина которая у тебя была когда я уезжал?
– Сахар в коробке передач, ей капут.
Ирвин говорит:
– Слушайте, вы все поезжайте в Милл-Вэлли и возвращайтесь встретимся днем.
– О’кей.
Девушка втискивается к Коди, Рафаэль поскольку он меньше ростом и легче меня садится мне на колени и мы отправляемся, помахав Ирвину который подпрыгивает со своей бородой и пританцовывает являя свою милую заботу посреди улицы Норт-Бич —
Коди гонит колымажку беспощадно, обмахивает углы совершенно и быстро, без визга, стрелой кидается в поток машин, матерится, едва успевает проскочить под светофором, таранит подъемы на скрежещущей второй, со свистом проносится сквозь перекрестки, подставляется, вылетает к мосту Золотые Ворота где наконец (уплатив пошлину) мы мчимся через Ворота Снов в надводных воздусях, а Алькатрас у нас справа («Я рыдаю, мне жаль Алькатрас!» вопит Рафаэль) —
– Чего это они
Все говорим одновременно —
Снова Старина Коди! Старина Коди «Видений-Коди»,[61] наибезумнейший (как сами увидите) и как всегда слева от нас огромная синяя бесследная Мамаша Пасифика, Матерь Морей и Мирей, уводящая к Японии —
Все это чересчур, мне чудесно и дико, я нашел своих друзей и великая вибрация живой радости и Поэзии бежит сквозь нас – Хоть Коди и треплется без умолку о своей системе ставок на второй выбор делает он это изумительными разговорными ритмами —
– Ну мой мальчик за
– Филантропом!
