Ах как озеро снов, все изменилось – мы забираемся в машинку и возвращаемся и завидев маленький покрасневший город на этом белом Тихом океане, я вспоминаю как выглядела Гора Джека в высокогорных сумерках когда красная изморось покрывала высочайшую стену скал пока солнце не садилось полностью, и все же немножко еще оставалось из-за высоты и кривизны земли, а вон на поводке ведут песика через все полосы движения и я говорю
– Щеночки Мексики так счастливы —
– пока я живу и дышу и я не удержал не остался ничего не сделал, я просто упустил свою систему и играл на других лошадей и недостаточно и потерял пять тысяч долларов в прошлом году – неужели ты не видишь во что я вляпался ради этого?
– Заметано! – вопит Рафаэль. – Сделаем вместе! Ты и я! Ты возвратишь а я разовью! – И Рафаэль одаряет меня одной из своих редких несмелых ухмылок. – Но я теперь тебя вижу, я теперь тебя знаю, Поумрей, ты
– Всё на той стороне, – говорю я.
– Возможно но я не хочу разбиваться – я не хочу быть никаким Падшим Ангелом чувак, – говорит он, пронзительно горестный и серьезный. – Ты! Дулуоз! Я тебя вижу ты думаешь пойти по трущобам нажраться с бичами, фу, мне никогда даже в голову такое не приходило,
Они с Коди в полном согласии по поводу всего, я вдруг понимаю что преуспел в своем ожидании что между ними все уладится и они будут друзьями – Так и случилось – Теперь в обоих очень мало следов сомнения – Что же касается меня, то я в возбужденном состоянии поскольку два месяца просидел в темнице на семи ветрах и всем теперь доволен и проникнут, мой снежный взгляд на световые частицы что пронизывают всю сущность вещей, проездом, я ощущаю Стену Пустоты – Естественно совершенно в моих интересах видеть что Коди и Рафаэль рады друг другу, все это относится к тому ничто которое есть всё, у меня нет причин обращать в шутку отсутствие приговора вынесенного Вещам Отсутствующим Судьей который выстроил мир не строя его.
Коди высаживает нас в Чайнатауне весь аж светясь поскорее поехать домой и рассказать жене что выиграл, а мы с Рафаэлем шагаем по Грант-стрит в сумерках, собираясь разойтись в разные стороны как только поглядим фильм ужасов на Маркет-стрит.
– Я просек что ты имел в виду Джек про Коди на скачках. В самом деле смешно было, в пятницу снова поедем. Слушай! Я пишу по-настоящему великую новую поэму, – тут вдруг он видит цыплят в корзинах во внутренностях темной китайской лавчонки, – смотри, смотри, все они умрут! – Он останавливается посреди улицы. – Как мог Господь создать такой мир?
– А загляни внутрь, – говорю я, на черные ящики полные белого, – бьющиеся голу́бки – все маленькие голубки умрут.
– Я не желаю такого мира от Бога.
– Я тебя не виню.
– Я это и имею в виду, я его не желаю – Что за смерть! – показывая на животных.
– Им рубят шеи над бочонком, – говорю я, пропуская некоторые звуки что типично для беглого французского, Саймон тоже так делает поскольку русский, мы оба немножко заикаемся – Рафаэль же никогда не заикается —
Он лишь распахивает пасть и выдувает
– Все это маленькие голубки умрут глаза у меня давно бы раскрылись. Мне все равно это не нравится, мне плевать – О Джек, – внезапно лицо по-настоящему кривится оттого что он видит этих птиц, стоя на тротуаре темной улицы перед лавкой, не знаю было ли уже так раньше чтобы кто-то чуть не плакал перед чайнатаунскими витринами с битой птицей, кто ж еще мог так поступить только какой-нибудь молчаливый святой вроде Дэвида Д’Анджели (еще появится) – и гримаса Рафаэля заставляет и меня тоже быстренько пустить слезу, я вижу, я страдаю, мы все страдаем, люди умирают у тебя на руках, этого не вынести и все же надо продолжать как будто бы ничего не происходит, правильно? правильно, читатели?
