— Это почему же? — пожал плечами Олег. — Нам она боле не нужна, да и никому она теперь такая не нужна. Она теперь всем без надобности. Раскуйте.
— За ворота вывести? — спросил Ермолай.
— Зачем за ворота? — снова ухмыльнулся Олег. — Пущай в детинце переночует. За воротами хлябь и слякоть, медведи в лесу. Да притом завтра казнить Пантелеймона будем, что ж её лишать удовольствия? Пусть посмотрит, как у любимого косточки затрещат.
— Я одна никуда не пойду! — всхлипнула Вера. Её толкали взашей, но она упиралась и жалобно молила: — Княже, отпусти Пантелеймона! Отпусти!
— Да как же я его отпущу, милая, ежели он предал меня и повинен в смерти моих людей? — шутовски развёл руками Олег. — Сказано — пошла прочь!
— Вера! Не унижайся! — отчаянно крикнул Пантелеймон. — Иди с Богом и за меня не волнуйся!
Девушку вытолкали из палаты.
— Прощай, родная! — Пантелеймон попытался освободиться от пут, но они намертво захлестнули его тело. Поняв тщетность своих усилий, выругался: — Сволочи! Вы ещё поплатитесь за свои злодеянья! Как свиньи визжать будете, когда вас по приказу князя Александра на дыбе длинником отхлестают! Кровью харкать будете!..
— Уберите его! — взревел Олег. — Вон подлеца! Во-о-он! — И князь стал избивать беззащитного пленника. — В тёмную! А завтра на площади сварить заживо в кипятке!
Здоровенные гридни схватили Пантелеймона и потащили из княжеской палаты. Разбитая голова, оставляя за собой кровавый след, билась об пол.
— Заживо! В кипятке! — продолжал вопить Олег.
— Не надо в кипятке, княже, — подал голос Рвач.
— Это почему же?
— Слишком лёгкая смерть, мучиться будет недолго. Надо его как Игната Хитрых. Чтоб кости трещали и извивался и вопил от боли.
— Ох и здоров ты, Матвеич, на всякие изуверства, — покачал головой князь. — Ладно, так и сделаем...
Утро казни выдалось по-весеннему тёплым. И многим даже не верилось, что в это ясное утро должен погибнуть молодой, здоровый, полный сил русский витязь. Ему бы с мечом в руках защищать землю родимую, народ православный от степных поработителей, но страшные муки ждут его. И не татары будут мучить, а свои же, русские люди. Но хуже татар холуи эти продажные. Из-за таких вот князей, как Олег Воргольский, а ещё ранее Юрий Владимирский, и было порабощено наше Отечество. Сколько горя и страданий принесли раздоры княжеские, навлёкшие на Русь татарское иго проклятое!..
Утро раннее, утро весеннее. Птички поют и радуются солнышку, а в Ворголе новая казнь готовится. Народ хмурится, волнуется, недовольство проявляет. Устал он от казней, ропщет. Но не замечает гнева людского Олег. Народ — быдло, как он смеет роптать на князя?
Пантелеймона вывели из тёмной. Кровь от вчерашних побоев запеклась на хмуром лице.
— Пантюша, милый, держись! — запричитала из толпы Вера.
Пантелеймон, не видя её, прошептал:
— Держусь, родная, держусь...
— Заткните ей глотку! — рыкнул десятнику Савве князь. — И уберите подале!
Гридни кинулись к девушке, заломили руки и потащили прочь от лобного места.
— Поди скажи, чтоб скорей начинали, — толкнул Олег Савву. Тот убежал, а князь насупился: почему заволновались люди? Может, в толпе лазутчики Александра? Может, они замышляют освободить пленника?..
Олег вскочил:
— Что медлите? Палач, начинай!
Гридни заволокли Пантелеймона на помост, и палач сорвал с него одежду. Кувалда с силой опустилась на правую ступню юноши, и раздался хруст костей. Пантелеймон не проронил ни звука. К своему несчастью, он даже не потерял сознания, лишь лицо страшно побледнело и покрылось густым потом. Ещё удар, и ещё... Мутнеющим взором он искал в толпе Веру. Очередной удар — и мученик рухнул на помост. А князь Олег... А князь Олег вдруг испуганно вскрикнул и приказал отрубить ему голову, а сам бегом припустил в свои хоромы. Голову же Пантелеймона кто-то подобрал и унёс...
Больше суток Вера пролежала в беспамятстве. В княжеском тереме про неё забыли, но простые люди, которые подобрали её, хотя и с сомнениями, всё же надеялись, что девушка выживет. Очнувшись, она не сразу вспомнила, что произошло, а когда вспомнила — точно окаменела: не проронила ни слезинки, не издала ни стона, и ни одного чувства в ней не осталось, кроме ненависти.
— Люди добрые, можно я ещё немного у вас побуду? — еле слышно произнесла Вера запёкшимися, непослушными губами.
— Да конечно, милая, конечно, побудь! — закивала хозяйка...
В природе уже вовсю властвовала весна. Распустилась черёмуха, разнося по округе пьянящий медовый аромат. Безмолвие тёмных ночей разрывали дивные соловьиные трели. Вера выходила по вечерам на улицу, но весенние запахи и трели мало занимали её. Она поглядывала то на княжеский терем, то в сторону усадьбы Рвача и мучительно, до головной боли думала, как отомстить извергам за свою сломанную жизнь, за Пантелеймона, запоздалая, горькая нежность к которому день и ночь жгла её душу.
Просидев до темноты, Вера каждый раз возвращалась домой, так ничего и не придумав. Но вот однажды к ней подошли...
— Кто тут? — вздрогнула Вера.
— Не пугайся, красавица! — Рядом стояла древняя старуха. — Хочу я тебя утешить...
— Ты кто? — испугалась девушка.
