— Если вы правы, то вполне возможно, что мы на пороге финальной стадии их опыта, — спокойно сказал профессор. — Эпидемия расползается, несмотря на все усилия, и скоро у нас просто не останется незараженных хотя бы в легкой форме.
— И сколько у нас времени? — спросил я.
Профессор что-то прикинул в уме, и сказал, что, наверное, в лучшем случае месяцев пять-шесть у нас еще есть. В городе действовал умеренный карантин, но ослабевшие больные нуждались в уходе, а ухаживающие за ними волей-неволей контактировали с другими людьми. В общем, если не бросить всех этих бедняг на волю Господа, то легкая форма заразы продолжит распространяться по городу и через месяц-два у нас накопится критическая масса зараженных.
— Что это значит? — сразу спросил Факел.
— Это значит, что если они все разом заразят всех окружающих, то у нас будет целый город зараженных, — ответил профессор. — И если в тот момент возбудитель инфекции изменится в худшую сторону — ситуация заметно осложнится. Будь это обычный вирус, я бы прогнозировал оптимистичный сценарий, но здесь мы имеем дело с рукотворным.
Стало быть, нас ждал пессимистичный сценарий. Проще говоря, скоро всё станет очень и очень плохо. И скоро — это, как оказалось, по настоящему скоро. Я даже чай допить не успел.
За окнами бабахнул выстрел. Следом — второй. Выскочив из-за стола, я метнулся к окнам. У нас их тут два, и я постарался оказаться за простенком между ними. Наблюдать за происходящим снаружи безопаснее всего было оттуда. За окнами зеленели кусты с редким намеком на пожелтение, и всё выглядело по обычному безмятежно. Затем в отдалении, пожалуй даже за оградой госпиталя, вверх взвился и опал вниз фонтан пламени. Кто-то завопил. Стало быть, накрыло.
— Факел, к бою! — крикнул я.
— Уже, — донеслось из сеней.
— Тревога, господа, — одновременно с ним громко крикнул часовой на крыльце.
— Опять покушение? — проворчал профессор.
Он так и сидел за столом. Благо мы с Факелом сразу подумали о безопасности и место профессора было не просто во главе стола, но строго напротив простенка, чтобы в случае обстрела он оказался прикрыт им.
— Да как бы не бунт, — отозвался я, пытаясь хоть что-то разглядеть через кустарник.
За оградой госпиталя, звонко цокая по мостовой, промчалась упряжка. То ли с нее, то ли по ней стреляли. Я по звуку распознал револьверы и винтовки. Слава Богу, ничего тяжелого, вроде пулеметов, пока в дело не пошло. Хотя та вспышка, что я видел — это точно был выстрел из огнемета. То есть, всё серьезно.
— Бунт — это плохо, — сказал профессор.
После чего снова уткнулся носом в свои бумаги. Мол, его это не касается. Разбирайтесь сами.
— Оставайтесь здесь, пожалуйста, — попросил я.
Профессор, не отрываясь от бумаг, кивнул. Я выскочил в сени. Факел уже навьючил на себя сбрую с огнеметом. Я подхватил винтовку, и мы поспешили на улицу. Солдат на крыльце обосновался за перилами, как за укрытием — прямо скажем, прикрытие только от взглядов, да и это так себе — и всматривался в сторону ворот. Там стреляли и кричали, но от нас ворота скрывали заросли. Их специально так насадили, чтобы простой народец, шастая туда-сюда, не беспокоил обитавшего во флигеле важного чина, но кустарник, зараза такая, постоянно играет за обе стороны. Ты в нём укрываешься, но и сам за ним толком не видишь ничего.
А впереди было жарко. Треск винтовочных выстрелов сливался в нестройные залпы.
— Похоже, нашим не помешает помощь, — сказал Факел. — Идём.
У поворота нам навстречу попался солдат. Он пятился, безостановочно стреляя, но патроны быстро кончились. В винтовке Мосина их всего пять, это вам не пулемет с лентой. И тогда на солдата прыгнул одержимый.
Сомневаться не приходилось. Такой урод мог быть только одержимым. Длинные руки с когтями длиной с хороший кинжал, звериная морда, причем всё еще человеческая, но так перекошенная злобой, что человеческого там, казалось, вообще ничего не осталось, и ломанные стремительные движения. Как есть одержимый, и дай Бог, если простым бесом.
Взмахом одной лапы — назвать это рукой язык не поворачивается — одержимый отбил мосинку в сторону, и стремительным выпадом второй пробил грудь солдата всеми пятью когтями. Я выстрелил. Одержимый тотчас отдернулся назад, но пуля была быстрее. Я-то сразу шел с винтовкой наизготовку, оставалось только поймать вражью морду в прицел и нажать на спусковой крючок. У меня это тоже дело недолгое.
Одержимый всё же успел немного отпрянуть, и пуля вместо того, чтобы продырявить ему башку лишь пропахала борозду поперек морды. Я услышал короткий взрык, полный злобы. Следующие две пули я отправил в корпус, рассчитывая хоть как-то зацепить тварь. Одержимый, видать, среагировал на звуки выстрелов и дернулся в сторону. Как раз туда, куда я и ожидал, так что первая пуля ушла "в молоко", но зато вторая врезала ему в бок. Одержимый рухнул на дорожку, где его, словно одеяло, накрыла широкая струя пламени из огнемета Факела.
Одной мерзостью в этом мире стало меньше.
— Ты как? — спросил я, склоняясь над солдатом.
