Лазарь был непривычен к подобным разговорам с женщинами. В его жизни такое вообще случилось впервые. Чувства и мысли рвались наружу, но он сдерживал себя и, не сказав вслух, мысленно произнес: «Мое сердце переполнено к тебе любовью и нежностью до краев – настолько, что, кажется, оно вот-вот разорвется…» Но Синильга не нуждалась в словах, глаза Лазаря сказали ей все.
Она осветила темноту ночи своей улыбкой и сказала:
– Знаешь, я поняла значение слова «ненаглядный». Ведь не наглядеться!
Ночью Лазарь долго не мог уснуть: ходил взад и вперед по комнате, вспоминал свою жизнь, пытался молиться, мысленно обращался к старцу Салафиилу и, конечно же, думал и думал о Синильге.
Наконец под утро он забылся и проспал несколько часов.
Перед самым пробуждением ему привиделась лесная дорога. Сквозь таинственный утренний туман проступали зеленые силуэты деревьев. Было свежо. Царила тишина. По дороге плавно и величаво ехали двое всадников: он и Синильга. Они словно сошли со страниц рыцарских романов. Их изысканные одежды указывали на давние времена. Лазарь был задумчив, Синильга горько плакала…
Инок очнулся, резко встал с постели и вновь принялся ходить, будто и не спал. Потом сел к столу, немного успокоился и, сам не ожидая того, написал слова, в которых высказал все, что в муках родило сердце. Ни до, ни после, в течение жизни, он не писал ничего подобного.
Лазарь и вправду в детстве видел сон, запомнившийся на всю жизнь. Там была девочка, образ которой запал в душу. Его сердце радостно замирало при одном только воспоминании об этом заветном образе. Иногда Лазарю казалось, что он видел во сне не просто девочку, а собирательный образ любви человеческой. С годами сон почти забылся, но сейчас все воскресло с необычайной ясностью.
Лазарь не сомневался – во сне он видел ее… Синильгу.
В это время около дома, где находился Лазарь, появились двое.
Если Ты хочешь, то земля станет мёртвой;
если Ты хочешь – камни воспоют Тебе славу;
если Ты хочешь – сними эту накипь с моего сердца.
В середине октября в горах шла борьба тепла и холода. Нагретые за лето камни еще держали тепло, и солнце иногда совсем не по-осеннему пригревало, но в другие дни вдруг все окутывала морось дождя, а ветры приносили студеное дыхание надвигающейся зимы.
Лиственные деревья наполовину облетели. Их поредевшие кроны не были уже такими торжественными, как прежде, и напоминали стареющего красавца, изо всех сил старающегося не растерять красоту. Зато внизу, под деревьями, расстилались ковры бурых, ярко-гранатовых и желто-охристых листьев.
Пустынники уже окончили основную подготовку к зиме: дрова были напилены и уложены в дровницы; провизия, бензин, одежда и прочее на зиму было принесено «снизу». Сейчас делались последние перед зимой вылазки. Темнело рано, и на улице у костра сидеть было зябко, так что основное время братия проводила по кельям – в молитве, чтении или беседах.
Последние два дня не было ни солнца, ни дождя. Земля немного подсохла, ходить по склону стало удобнее – ноги не скользили о мокрые листья.
Иеросхимонах Салафиил сидел в гостях у монаха Давида. Келья Давида по совместительству являлась продовольственным складом: вдоль стен громоздились пакеты и мешки с сухарями, гречкой, рисом, овсянкой, сахаром и мукой. В углу выстроилась батарея пластиковых бутылок с подсолнечным маслом. Неровный красноватый свет, вырывавшийся из приоткрытой дверцы печки-буржуйки, облизывал помещение длинными языками.
Старец вплотную придвинулся к печке и грел руки у открытого огня. Поленья уютно потрескивали и время от времени пускали в келью струйки сладковатого дыма. Долговязый монах Давид устроился на мешках с провизией, усердно дуя на жестяную кружку с только что заваренным травяным чаем.
