Они прервали разговор, сидели молча и старались глубже дышать, понимая, что разговор перебивает дыхание, мешает ему. «Но мыслям-то не мешают, ‒ думал Земляков, ‒ даже наоборот ‒ очень помогают забыть о своём состоянии, о рези в горле, о появившейся боли в лёгких. Обычно вдох и выдох не замечаешь так же, как и работу сердца, а те, кто страдают, например, как страдала мама аритмией, постоянно чувствуют его». Земляков вспомнил Нину Степановну, как она, бедняжка, страдала от болезни, укоротившей её жизнь. В 65 лет её не стало, уж три года прошло, а всё кажется, только вчера это было. Он хотя вспомнил маму, но подумал, что почему-то лишь печальные мысли и воспоминания приходят на ум. Отчего это? От их теперешней экстремальной ситуации или от ничем не занятой головы, когда мысли в неё легко заходят и так же, бывает, легко выскакивают.
Он постарался более ни о чём не думать, но неожиданно новая мысль всколыхнула, когда вспомнил о себе, о том, как попал на фронт. Выслушав Громова, он сравнил его историю со своей, пусть и не сравнимой по фактам, но в общих чертах-то они схожи по мотивам, не очень-то привлекательным. Получалось, что у всех свои беды, как у него самого в виде долгов перед банком, которые для участников операции могут быть отсрочены, но которые когда-никогда, а оплатить придётся, как у того же Громова, отправившегося воевать из-за несчастной любви, или как у сержанта Силантьева, которым управляет и постоянно дует ему в уши жена, как понял Земляков. Только у Медведева иной мотив ‒ месть за погибшего сына. Он пока не знал, что толкнуло на фронт Виктора Карпова, но, сдаётся, что и у него какие-то вынужденные обстоятельства. «Вот и получается, ‒ думал Земляков, ‒ что большинство нас здесь собралось не по доброй воле, какой-то крайний случай заставил это сделать. Но почему тогда это большинство, если можно так сказать, подневольных нисколько не тяготятся этим обстоятельством: не хитрят, не юлят. Спросили у них, кто готов идти на спецоперацию ‒ все согласились. Другой вопрос, что отобрали не всех, а так-то проявили душевный порыв, не заставили себя упрашивать, соглашаясь, например, за дополнительное вознаграждение. Нет, никто и не подумал об этом. Или у русского, а шире ‒ российского народа, так устроено сознание, что все беды и невзгоды, томящие в обычной жизни, в грозное время заставляют сплачиваться, не отсиживаться за спинами. И человек забывает о самом себе, бьётся за общее дело». Подумал Земляков ещё и о том, что много, очень много и таких, кто всеми неправдами пытается спасти свою душонку, будто спасётся навсегда. Конечно, кому-то удаётся это сделать на время, но к большинству рано или поздно приходит расплата, и формы этой расплаты разные, но все они не в пользу пугливых зайцев, которые бегают и бегают, а всё равно в конце концов оказываются в чьих-то зубах…». Мысли, мысли ‒ они, как и труба, нескончаемы. И сколько ни пытайся избавиться от них, они становятся лишь прилипчивее. Гонишь их, а они сильнее приклеиваются.
После четвёртой, кажется, остановки вдруг взбунтовался Карпов, когда уселись вдалеке от отдушины. Увидев подошедшего Силантьева, он слёзно и тихо попросил, не желая шуметь у отдушины:
‒ Товарищ сержант, разрешите закурить? Только две затяжки. Ребята не против!
‒ Он спрашивал у вас? ‒ поинтересовался Силантьев.
Все промолчали.
‒ Ну, вот видишь. Хотя молчание ‒ знак согласия, но врать всё равно нехорошо.
‒ Пусть закурит, ‒ неожиданно сказал Медведев. ‒ А то он весь мозг проест.
‒ Две затяжки… Не более… ‒ нехотя согласился Силантьев.
Карпов сразу засуетился, достал сигареты, зажигалку, но щелкнул раз и другой, а она не загорается.
‒ Отставить! И не пытайся более! ‒ прорычал сержант. ‒ Кислорода совсем не осталось, а он пытается последний сжечь.
Карпов вздохнул, сломал сигаретку, убрал зажигалку. Он не сказал более ни слова, но выдал своё состояние заблестевшими от слёз глазами, особенно заметными в свете фонаря.
‒ Терпи, Витя! ‒ понимающе сказал ему Медведев. ‒ Не один ты здесь такой.
Когда обстановка более или менее успокоилась, Земляков негромко спросил у Михаила:
‒ Себя имел в виду, сказав: «Не один ты здесь такой»?
‒ И себя, и других. Я сразу понял, что к чему, и избавился от сигарет. Нас, наверное, здесь полтысячи, и представь, что будет, если все засмолят?!
‒ Хватит болтать! Дождётесь, что укры вычислят и уничтожат. Для этого и делать-то особенно ничего не надо: канистру бензина вылить в отдушину и поджечь. Море шашлыков будет! ‒ чуть ли не прорычал Силантьев.
