Закончив сеанс, Земляков пожевал галету, потому что с пустым пузом воевать не хотелось, попил водички. И в этот момент его разобрала весёлая злость. Показалось, что он и не воюет вовсе, а вовлечён в условную игру, где всё не настоящее. И противники не настоящие, и он не настоящий, а если был бы самим собой, то непременно замирал бы от страха при появлении противников, а на деле ничего похожего не происходило, словно в нём что-то крутнулось, поменялись полюса, и полюс радости и торжества оказались совсем близко, а полюс страха сместился на невидимую сторону души и никак не напоминал о себе, затаился. Он, наверное, сразу появился бы, если пришлось самому идти в атаку, ползти по шпалам навстречу врагу, зная, что он целится в тебя, тогда ‒ да, до пяток бы пробрало. А так чего же не воевать: знай, стреляй помаленьку. Он даже, вновь заметив в отдалении суету противника, привстал и израсходовал другой гранатомёт, словно дразнил врага, и тотчас получил в ответ длинную очередь, от которой едва успел увернуться и спастись на дне окопа, где скомандовал себе: «Земляк, хватит играться. Доиграешься!».
Собственная команда охладила его. И следом за ней пришла печаль, понимание того, отчего у него так «сместились полюса»: от усталости, от грусти по родным, от желания увидеть их. Всё-таки тяжело это, ох как невыносимо тяжело, заниматься день за днём тем, что не доставляет радости, угнетает. «Ну, какая это радость ‒ стрелять в человека. Ты целишься в него, а он целится в тебя и думает так же. И в чём здесь правда? ‒ терзал себя Земляков. Он понимал, что так думать нельзя, когда перед тобой враг. В такой момент надо помнить лишь об одном: как уничтожить его. И это правильно. ‒ Но почему те, кто не стреляет друг в друга, но затевают войны, не думают об этом. Или собственные амбиции не дают покоя, вынуждают тешить гордыню».
Он так и не понял себя в этот момент, хотя понимание и объяснение этого на самом видном месте и вполне очевидно. «Будь украинские власти сговорчивее и поумнее, они не стали бы запрещать на Донбассе русский язык и лишать жителей автономии. Только и всего. Жил бы Донбасс в составе Украины, и не было бы этой бойни, которую развязал продажный режим. Действительно продавшийся Западу, а тот теперь с новым президентом требует оплатить всё, что поставлял в виде помощи ‒ оружие и снаряжение. И остальные 50 стран тоже хотят получить много всего прочего, но не сразу, а пока помалкивают, выжидают, виляют хвостом. Это понимали и понимают все, только нацисты не понимали, возомнив о себе бог знает что, раздраконив себя на пустом месте, ‒ думал Земляков, и от этих дум утешение всё равно не приходило, даже поиронизировал: ‒ Хорошую устроил я себе политинформацию!».
Но думай не думай, а дело делать надо.
‒ Как ты там, живой? ‒ не таясь, крикнул он Громову.
‒ Живой… Гранаты береги — не бросай попусту. День большой ‒ пригодятся.
«И этот туда же ‒ ему воевать бы и воевать! Эх, голова! ‒ подумал Земляков. ‒ А кто детей будет растить, кто пшеницу сеять! Вопрос? И большой!».
Нацисты на какое-то время затаились. Уже и солнце поднялось выше деревьев, и эфирный дух распускающихся почек шибал в нос, когда подал голос Володя:
‒ Ползут! ‒ предупредил он расслабившегося Землякова, на которого навалилась дремота. ‒ Поближе подпустим.
‒ С моста их всё равно не пускаем, а то потом они разбегутся по кустам, отлавливай их там.
Они запросто переговаривались, словно и не встречали смертельных врагов. А шли на встречу товарищи на шашлыки или ещё для чего-то приятного. Уже изготовившись для стрельбы, Земляков сказал сам себе вслух:
‒ Что-то совсем мы расслабились после трубы. Героями себя возомнили! А зря!
В этот раз наступающие первыми открыли огонь. Жиганув двумя-тремя очередями, они заработали локтями и, огибая вчерашних «двухсотых», стали приближаться. Первыми открыли по ним огонь из бокового окопа с другой стороны насыпи, а Земляков с Громовым поддержали короткими, но редкими и прицельными очередями, от которых летели клочья от рюкзаков и загривков нападающих, как они ни вжимались в шпалы. И стрелять по ним даже стало неинтересно. Опять несколько нацистов задвухсотились или затрёхсотились — кто их там поймёт, остальные развернулись и поползли назад под отрывистые звуки коротких очередей. Кто-то не выдержал, поднялся и, пустив очередь-другую в их сторону, вихляясь на бегу и согнувшись, чтобы не попасть под прицельные пули, пустился наутёк и за мостом скатился с насыпи; кто-то из них ещё успел шмальнуть очередью. Она угодила в верхний срез бруствера окопчика Землякова. Из-под пуль ‒ грунт и щебень фонтаном. В этот момент Сергею будто обожгло левую руку, глянул на неё, а по тыльной стороне кисти кровь ручьём. Только этого не хватало! Достал из аптечки жгут, перетянул руку, кровь сразу пропала и едва сочилась, и он увидел рану ‒ будто кто острым ножом резанул венку, и понял, что срикошетил камень и перебил небольшой сосуд. Наложил тампон и перебинтовал. Даже не стал делать обезболивающий.
‒ Что там у тебя? ‒ крикнул Громов.
