На первый взгляд, это вроде бы противоречит феномену английского индивидуализма. Посетив Англию в 1830-е годы, французский историк Алексис де Токвиль после долгого размышления заключает, что «в основе характера англичан лежит дух индивидуализма». Но как, задается он вопросом, англичане ухитряются одновременно быть настолько самими по себе и при этом постоянно образовывать клубы и общества: как могут в одном народе быть так высоко развиты и дух объединения, и дух исключительности? Он решил, что англичане формируют объединения, когда не могут получить желаемого индивидуальным усилием. К тому же они хотят оставить полученное себе и поэтому культивируют исключительность. А так как индивидуальность приводит людей к еще большей соревновательности, растет и потребность в объединении ресурсов. Однажды он спросил Джона Стюарта Милля, автора трактата «О свободе», считает ли тот, что англичане когда-нибудь сделают выбор в пользу централизованной системы правления. «Из-за наших привычек или природы нашего темперамента нас ни в коей мере не влечет к обобщениям, — ответил англичанин, — но ведь на обобщениях и основывается централизация; это желание власти откликаться, равномерно и обобщенно, на настоящие и будущие потребности общества. Мы никогда не относились к правительству с такой возвышенной точки зрения».
Взглянув, как устроена жизнь в Англии, вы увидите, что со времен Милля мало что переменилось. Нельзя отрицать, что ответственность государства возросла и количество денег, изымаемых у граждан в виде налогов, умножилось в огромных размерах. Однако послевоенные уверения, что у правительства достаточно возможностей, чтобы построить утопию, оказались невероятно пустой болтовней, таким же несостоятельным оказалось и контрнаступление, предпринятое Маргарет Тэтчер в 1980-х годах. Людям остается верить лишь в нечто здравомысленно среднее, и как можно больше оставляется на усмотрение каждой отдельной личности. Одна из причин, почему англичане никогда особенно не интересовались ни фашизмом, ни коммунизмом, в том, что они обладают весьма здравым скептицизмом относительно того, чего может достичь государство. Поучительно, что низший чин в британской армии, рядовой — private soldier, — ведет историю еще с Дошекспировских времен. Во Франции такой чин называется soldat de 2 classe. Английский солдат клянется в верности не своей стране и уж конечно не правительству, а своему королю или королеве, и в первую очередь он верен своему полку; полки до сих пор, похоже, по старинке подразделяются по графствам. Именно инстинктивная английская подозрительность к регулярным войскам заставила власти одеть столичную полицию в синюю форму, пошитую так, что она больше походит на гражданское платье, чем на военный мундир. К 1880-м годам газета «Таймс» уже рассуждала о том, что «полицейский, которого в городах других стран не только преступный мир, но и рабочий класс в целом считает своим врагом и который во время общественных беспорядков становится жертвой народной ненависти, в Англии скорее друг народа, чем недруг». Для своего времени это замечание носит классовый характер и кажется бредом сумасшедшего через сто лет, когда страна стала свидетелем того, как Маргарет Тэтчер бросила силы полиции на разгон забастовки шахтеров, когда по телевидению показывают сериалы с крутыми парнями, которые пьют как сапожники, и люди своими глазами видят, как полицейские носятся по улицам больших городов на высокой скорости, но приезжают на место происшествия всегда слишком поздно. Тем не менее все чаще раздаются голоса, что для обуздания преступности, нужно снова ввести обходы полицейских патрулей. Это не назовешь требованием народа, отчужденного от своей полиции.
