Только взгляды, которые люди бросали на Маро, взгляды все более недоверчивые, давали Маро силу посмотреть на этот страх как неестественный и сдерживаться, чтобы не высказать его. Как странно, что никто, кажется, больше не замечает присутствия де Коньера, размышлял Маро, не хочет подчиняться приказаниям. Возможно, между ним и де Коньером есть какая-то особая близость. Эта случайная мысль засела и разрослась в мозгу Маро так, что уже до наступления темноты он пришел к новому убеждению: де Коньера не могут найти потому, что здесь чужие люди. Вопрос о том, у кого будет сила в Салю, должен решиться только между ним и де Коньером.
Как только он пришел к этому заключению, сразу же поверил в это. Более того, он вдруг понял, почему ничто не приносит ему удовлетворения. Потому что власть и сейчас у де Коньера. Даже когда он был беспомощным заключенным, сила была на его стороне… Нет! Нет права! Этот голос де Коньера звучал в его мозгу. Влияние дьявола — вот что это такое! Влияние дьявола, которое исходит от де Коньера, будет существовать, пока де Коньер жив. Жан-Поль понял, что его вечная неудовлетворенность — его ошибка. Он не должен думать только о себе, о сладости отмщения. Ему нужно убить де Коньера. Это очистило бы Салю от зла — смыло бы с кровью, как призывал «Ami du Peuple»[1]
Конечно, то, что Коньер жив, поддерживает сопротивление. Его зло питало зло в душах тех, кто сопротивляется добру, которое хотел творить Жан-Поль. Когда зло де Коньера уйдет, иссякнет и все другое зло. Но Маро понимает, что из-за его ошибки сила да Коньера растет. Вот как де Коньер обманул его людей. Только он сможет ему противостоять, его личный долг — вернуться в Шато и убить де Коньера. Тогда он освободится сам и освободит Салю.
Для Маро нет препятствий. Правда, грум, которому он приказал седлать лошадь, посмотрел на него как-то странно. Но никто не осмелился сказать ему хоть слово. Позже они говорили о том, как странно выглядел Маро, как бормотал об одержимости дьяволом, и их рассказ значительно успокоил Луи. Однако никаких преград на своем пути Маро не встретил, уверенный в себе и своем предназначении.
Он точно знал, что де Коньер в шато, и схватка между ними предопределена, он не был ни удивлен, ни рассержен тем, что люди бросили пост и укрылись в доме привратника. Он не отругал их. Какая в этом польза? Или де Коньер или судьба все устроит. Люди не виноваты. Успокоенный тем, что добро сильнее зла, и он должен победить, Маро поставил лошадь в пустое стойло конюшни и вошел в дом.
— Я здесь один, — крикнул он в черную пустоту. — Приди, сможешь ли ты подчинить меня своей воле!
Ни ответа, ни эха. Его голос прокатился по пустому разрушенному дому и, казалось, замер. Жан-Поль почувствовал прилив радости. Добро сильнее зла. Он был один, но де Коньер побоялся выйти и сразиться с ним. Все же встреча их впереди. Итак, Жан-Поль был уверен, что де Коньер не сможет больше прятаться от него, и снова стал обыскивать дом.
К тому времени, когда он закончил, луна уже была очень низко и уверенность Маро поколебалась. Глубоко внутри засел противный липкий страх, что он сошел с ума, что все только в его воображении — сила де Коньера, его зло. Он не мог поверить, что де Коньер в шато, и не мог принять эту болезнь внутри. Он подавил в себе это чувство и стоял, вглядываясь в окна дома. Если де Коньера нет, значит, он где-то поблизости. Маро обернулся, и уверенность смыла все его уродливые страхи, когда он увидел человека в лунном свете, идущего к дому.
Подавив крик радости, Маро быстро побежал к кухне. Де Коньер мог уйти обратно в лес, убежать и спрятаться. Он отбросил эту мысль. Это невозможно. Встреча и его победа предопределены. Это убеждение поддерживало его, когда он подбежал к двери, но никого не увидел. Он знал, что ему следует оставаться в доме, где его не увидит враг, но его не оставляло сомнение в его нормальности из-за повторяющегося вновь и вновь призыва судьбы совершить это и невозможностью совершить. Он поспешил по тропе за домом к роще.
Завывание собаки расстроило Леонию. Она сказала правду, что не боится. Лай этой собаки напомнил ей существо, подаренное дядей из Англии, и она вспомнила легкую счастливую жизнь до революции. Собачку звали Фифи, это была самая дурацкая кличка, которую Леония могла придумать, она олицетворяла собой старую жизнь, полную изящества, любви и красоты. Фифи была кинг-чарльз-спаниелем, изысканно прекрасным, с длинной шелковой шерстью черно-белого цвета, она весила не более четырех килограммов. Когда она была щенком, то спокойно помещалась на руке Леонии.
Леония вспомнила свою практичную мать, привыкшую к охотничьим и служебным собакам, как она смотрела на крошечное забавное создание с изумлением. Все полюбили Фифи. Она была преданной и очень смышленой. Ее можно было научить чему угодно — делать трюки, играть в игры, носить почту. Много раз мать Леонии говорила, что будь такая умная собака чуть побольше, она была бы очень полезной. И все же она была любимицей Леонии, и Мари не лишала дочь удовольствий, даже таких глупых.
