Красивый брюнет в шубе входит со своим приятелем и садится за мой столик: „Да, старина, обыскал весь Лондон и так и не нашел хорошего контральто. Очень трудная музыка. Вот у меня ноты, взгляни“. И мисс Мосс слышит собственный голос: „Простите, у меня контральто, и я неоднократно исполняла эту вещь“. – „Какое совпадение! Едемте немедленно ко мне в студию: я хочу прослушать ваш голос… Десять фунтов в неделю…“ „И чего я так нервничаю? Нет, дело не в нервах. Почему я не могу зайти в кафе "Мадрид"? Я порядочная женщина, певица, у меня контральто. А дрожу я потому, что ничего еще сегодня не ела…" Оно будет превосходным вещественным доказательством, миледи…" Отлично, миссис Пайн, отлично. Кафе "Мадрид". По вечерам там бывают концерты… "Почему они не начинают?" – "Не могут найти контральто…" – "Простите, у меня как раз контральто… я исполняла эту вещь много раз"…
В кафе было сумрачно. Мужчины, пальмы, обитые красным плюшем кресла, белые мраморные столики, официанты. Мисс Мосс прошла в глубь зала. Не успела она сесть, как к ее столику подошел тучный джентльмен в крошечной шляпе, которая покоилась у него на макушке, точно маленькая яхта, и плюхнулся в кресло напротив мисс Мосс.
– Добрый вечер! – сказал он.
Мисс Мосс совершенно непринужденно ответила:
– Добрый вечер!
– Прекрасная погода! – сказал тучный джентльмен.
– Да, очень хорошая! Просто дивная погода! – сказала она.
Пухлым, точно сосиска, пальцем он поманил официанта:
– Принесите мне порцию виски. – И, повернувшись к мисс Мосс: – А вам что?
– Я возьму себе бренди, если вы не возражаете.
Спустя пять минут тучный джентльмен наклонился к ней и, пустив облако сигарного дыма прямо ей в лицо, сказал:
– Какая у вас тут соблазнительная ленточка!
Мисс Мосс так вспыхнула, что у нее запульсировала кровь даже на макушке.
– Я всегда ношу розовое, – сказала она.
Тучный джентльмен внимательно осмотрел ее, барабаня пальцами по столу.
– Я люблю крепких и толстеньких, – сказал он.
Мисс Мосс, к собственному своему великому удивлению, громко хихикнула.
Спустя пять минут тучный джентльмен тяжело поднялся с кресла.
– Ну как: мне по дороге с вами или вам со мной? – спросил он.
– Я пойду с вами, если вы не возражаете, – сказала мисс Мосс.
И она выплыла из кафе вслед за маленькой яхтой.
Розмэри Фелл не была красива. Нет, красивой вы бы ее не назвали. Хорошенькая? Видите ли, если разбирать по косточкам… Но ведь это страшно жестоко – разбирать человека по косточкам! Она была молода, остроумна, необычайно современна, безупречно одета, потрясающе осведомлена обо всех новейших книгах, и на ее вечерах собиралось восхитительно разнородное общество: с одной стороны – люди действительно влиятельные, с другой – богема, странные существа, ее "находки". Иные из них были просто кошмарны, а некоторые – вполне пристойны и забавны.
Два года назад Розмэри вышла замуж. У нее был прелестный сынишка, которого звали… догадайтесь, как? Питер? Нет, Майкл. Муж просто обожал Розмэри. Они были богаты, по-настоящему богаты, а не состоятельны, – какое отвратительное, вульгарное, пропахшее нафталином слово! Если Розмэри нужно было что-нибудь купить, она отправлялась в Париж так же запросто, как мы с вами идем на Бонд-стрит. Если ей хотелось цветов, ее автомобиль подъезжал к лучшему цветочному магазину на Риджент-стрит. Стоя в магазине, и оглядывая его своими необыкновенно блестящими глазами, Розмэри говорила:
– Я возьму эти, эти и вот эти. Четыре букета вот этих. И этот кувшин роз. Да, все розы из кувшина. Нет, сирени не надо. Терпеть ее не могу. Она такая растрепанная!
Продавец кланялся и убирал сирень в какой-нибудь темный угол, словно сирень и вправду была постыдно растрепанна.
– Дайте мне эти толстенькие тюльпанчики. Красные и белые.
И она шла к автомобилю в сопровождении худенькой рассыльной, которая сгибалась от тяжести огромной охапки цветов, завернутой в белую бумагу и похожей на младенца в длинном платьице.
Однажды, зимним днем, Розмэри зашла в маленькую антикварную лавку на Керзон-стрит. Она любила эту лавчонку. Во-первых, там почти никогда не было покупателей. А, кроме того, хозяин был до смешного внимателен к Розмэри. Стоило ей войти, как он расплывался в улыбке, умильно складывал руки и бессвязно выражал свой восторг. Льстил, разумеется. И всё же что-то в этом было такое…
– Видите ли, сударыня, – говорил он тихо и почтительно, – я люблю эти вещи. Я предпочитаю вовсе их не продать, чем продать людям, не способным их оценить, лишенным этого тонкого, редкостного чутья… – И, немного задыхаясь, он разворачивал квадратный кусочек синего бархата, придерживая его на стекле прилавка кончиками бескровных пальцев.
