Английская портниха полностью

– Погодите. – Порывшись в глубоком кармане, Ада достала шерстяного медвежонка. Нагнулась над саквояжем, спрятала медвежонка в складках полотенца и поцеловала Томаса в лоб, гладкий, как воск. – Это на счастье, – шепнула она. – Я вернусь, мой маленький Томихен. Я найду тебя.

Она вытащила орарь с вышитым распятием и накрыла им ребенка. Если солдаты заставят отца Фриделя предъявить содержимое сумки, то, увидев орарь и крест, возможно, не станут копаться дальше.

– Мы назвали его Томасом, – обернулась она к священнику.

– Ему пора уходить, – поторопила сестра Бригитта.

– Пожалуйста, – по-английски сказала Ада, – прошу, позаботьтесь о нем.

Как сказать это по-немецки, она не знала. Самые важные слова, а она не умеет донести их смысл. Томасу было всего три часа от роду. Ее ненаглядному малышу. Она понимала, что медлить дольше нельзя. Она еще наглядится на него – впереди целая жизнь. Защелкнув замок, она подала саквояж священнику.

Отец Фридель пожал плечами, ухватился покрепче за ручку, а другую ладонь поднял, благословляя: In nomine Patris…

Сестра Бригитта вышла его проводить. Ада слышала их шаги на каменных ступенях. Пятнадцать ступенек до лестничной площадки, потом еще пятнадцать. Постепенно шаги стихли. Дверь в комнату захлопнулась. Ада бросилась на постель, зарылась лицом в жесткий матрас и завыла.

На следующее утро сестра Бригитта выудила из-под матраса припрятанные бинты и обмотала ими живот Ады.

– Вы не станете об этом говорить, – почти по складам произнесла монахиня, бинтуя потуже. – Понятно?

У сестры Бригитты никогда не отнимали ребенка, она никогда не наблюдала беспомощно, как ее сына кладут в сумку и уносят неведомо куда. Ей не понять Адиной тоски: где сейчас Томас, жив он или мертв? Такого отчаяния сестра Бригитта никогда не испытывала. Ада же никогда не чувствовала себя настолько одинокой.

– Сочтите это жертвой, – продолжила сестра Бригитта, – искупительной. А кроме того, – она еще сильнее натянула бинт, – от вашего молчания зависит наша жизнь.

– Но отец Фридель…

– Он ничего не знает, – отмахнулась сестра Бригитта. – Никому ни слова. – Она обняла Аду: – Можете встать?

Опираясь на сестру Бригитту, Ада поднялась.

– Вам бы полежать дней десять, – сказала монахиня таким тоном, будто это Ада рвалась встать на ноги, – отдохнуть, восстановиться. Но перевязка, – она похлопала Аду по животу, – поможет избежать выпадения влагалища.

Выпадение… У старух оно нередко случается, и тогда от них воняет мочой. Аду передернуло.

– Я не могу вас больше прикрывать. Грудь болит? Много молока?

Томихен. Томмикин. Ада попыталась вызвать в памяти его личико, сморщенное, розовое, с набухшими веками, но детали уже начали забываться, хотя минуло всего два дня. По запаху она бы его точно узнала, не сомневалась Ада. Он пах ею, подушкой из ее внутренней плоти. Она закрыла глаза, изо всех сил цепляясь за ускользающее воспоминание.

– Сестра Клара, извольте ответить.

– Извините, – очнулась Ада. – Просто я не могу не думать…

– Вы должны перестать думать, – резко перебила сестра Бригитта, – иначе рехнетесь. А теперь берите меня под руку, и мы попробуем одолеть лестницу.

Куда подевалась ее молодая прыть? Ада еле ковыляла. Изнеможение, какого она прежде не знала. У лестницы она остановилась. Если она сейчас упадет в обморок, то потянет и сестру Бригитту за собой. Ада вцепилась в перила и шагнула на ступеньку.

С наступлением лета у герра Вайса вошло в привычку поджидать Аду в оранжерее, примыкавшей к больнице, – просторной стеклянной постройке с выходом в сад и плетеными креслами вдоль стен. Зимой они встречались в общей гостиной, и герр Вайс постоянно жаловался, что там слишком шумно, хотя никто, кроме них, почти не разговаривал, насколько могла заметить Ада. «Здесь же, – сказал он, приглашая Аду усесться рядом, – мы одни. Вы и я». И, как обычно, стиснул ее руку.

– Расскажите о себе, – попросил он однажды вечером. – Чем вы занимались до того, как стали монахиней? Мне нравится воображать, какой вы были в ту пору.

Сама Ада с трудом припоминала, какой она была в Лондоне и в Париже, и тогдашнее счастье, реальное или выдуманное, тоже подзабылось. После родов она исхудала, ряса сестры Жанны висела на ней мешком. Будь у Ады иголка с ниткой, она бы ушила себе одежду, подогнала по размеру, но стоило ли суетиться. Она выглядела чучелом, это несомненно, ну и плевать. Кожа у нее шелушилась, на лице проступили морщины.

– Я была портнихой… Шила для дам.

– И что же вы шили?

– Бальные наряды и платья на каждый день, костюмы и юбки, блузки разных фасонов, – вспоминала Ада свои изысканные творения, но перечень получался банальным и куцым, словно ложь, в которую больше не верят.

Он взял ее руку, прижал к своему паху:

– А вы надевали эти платья?

Ада попыталась вырвать руку, но он прижал ее еще крепче.

– Иногда я выступала в роли манекенщицы, – судорожно сглотнув, ответила Ада. Что он делает? Это омерзительно.

– Наверняка вы были прелестны. – Его пенис твердел под ее зажатой в тиски ладонью. – Расскажите, как вы выглядели.