Кип покидает поле, где работал саперной лопаткой. Он держит перед собой вытянутую левую руку, будто поранился.
Через огород — детище Ханы — с пугалом из креста и подвешенных на нем жестяных банок из-под сардин он идет вверх по направлению к вилле и теперь уже держит ладони чашечкой, как будто заслоняет пламя свечи. Хана встречает его на террасе. Он берет ее за руку, и божья коровка, обогнув ноготь его мизинца, быстро переползает на ее запястье.
Девушка возвращается в дом, так же вытянув перед собой руку.
Проходит через кухню.
Поднимается по ступенькам.
Пациент поворачивает голову, когда она входит. Хана подносит руку с божьей коровкой к его ступне, и насекомое начинает свой долгий путь по его телу, огибая морские просторы белой простыни, — яркое красное пятнышко, которое ползет по неровно застывшей вулканической лаве.
В библиотеке Караваджо случайно сталкивает локтем с подоконника блок взрывателя, когда поворачивается на радостный крик Ханы в коридоре. Блок, кажется, повисает в воздухе — столь быстро Кип успевает подхватить его, пока тот не грянулся на пол.
Караваджо опускает свой взгляд на лицо Кипа, а молодой человек шумно переводит дух.
Вдруг он понимает, что обязан этому смуглому парню жизнью.
Теряя свою робость в присутствии пожилого человека, Кип начинает смеяться, стискивая в руках коробку с проводами.
Караваджо запомнит этот бросок. Он может уйти, уехать домой, никогда больше не увидеть Кипа, но ни за что не забудет его. Спустя годы в Торонто при выходе из такси он придержит дверь перед собирающимся занять машину каким-нибудь индусом и будет думать о Кипе.
А теперь Кип просто смеется, глядя на лицо Караваджо и дальше вверх на потолок.
— Я знаю все о саронгах, — Караваджо покрутил рукой в сторону Кипа и Ханы. — Я встречался с индусами на восточной окраине Торонто. Я грабил один дом, и оказалось, что он принадлежит индийской семье. Они проснулись и выскочили из спальни, замотанные в этих тканях, саронгах, — они прямо в них и спали, и это меня заинтриговало. Мы побеседовали, а потом они уговорили меня примерить саронг. Я снял всю свою одежду, переоделся, и вдруг они схватили меня и выставили полуголым за дверь.
— Ты это не придумал? — Она усмехнулась.
— Обижаешь!
Она знает его достаточно хорошо и почти поверила. Когда Караваджо занимался своей «работой», он всегда оставался человеком. Вламываясь в дом во время Рождества, он раздражался, если замечал, что календарь открыт не на той странице. Он часто разговаривал с животными, которые оставались одни в доме, цветисто обсуждал проблемы питания и давал им большие порции еды из холодильника. Зверушки платили благодарностью, радостно встречая его в следующий раз, когда он наносил в этот дом повторный визит.
Она идет с закрытыми глазами вдоль книжных полок в библиотеке и вытаскивает наугад книгу. Это сборник стихов. В середине между разделами находит чистую страницу и начинает писать.
«Он говорит, что Лахор — древний город. Лондон по сравнению с Лахором достаточно молод.[84] Я говорю, что родилась в еще более молодой стране. Он говорит, что у них давным-давно знали порох. Еще в семнадцатом веке на картинах, изображающих придворную жизнь, рисовали фейерверки.[85]
Он небольшого роста, чуть повыше меня. Он всегда серьезен, но улыбка у него обаятельная. У него твердый характер, но он этого не показывает. Англичанин говорит, что это один из „священных“ воинов. Но у него особое чувство юмора, более буйное, чем предполагают его манеры. Вспоминается: „Я перезвоню ему утром“. О-ля-ля!
Он говорит, что в Лахоре тринадцать ворот, названных именами тамошних святых или императоров либо по направлению, куда они ведут.
Слово „бунгало“ происходит от „Бенгалия“?…»
