«Доносчик… Пашку, значит, в атаманы, а меня наушником… Где же справедливость?.. О таком ли деле мечтал я? Нет, надобно Пашку переплюнуть… Приедет немчура — потолкую с ним. Пашка дурак. До моей башки ему далеко…»
Во двор вошли два полицая. Бирюк отшатнулся от оконца. Не стучась, те двое распахнули дверь, осмотрелись.
— Егоров?
— Я, — поднялся Бирюк.
— Айда в правление, к атаману.
Увидев прихрамывающего Бирюка в сопровождении полицаев, в куренях зашептали:
— Повели…
— Арестовали…
— Досиделся…
— Эх, дурень…
В кабинете остались вдвоем, с глазу на глаз. Полицаи ждали в приемной.
— Что же ты?.. — сердито покосился на Бирюка Павел.
— Досказывай, — угрюмо прогудел Бирюк. — Нам незачем в жмурки играть.
— Потише, разгуделся, — Павел понизил голос. — Где же она?
— У старой щуки спроси, у Акимовны. Я своими глазами видел, как она туда шла. И дочку на руках несла.
— Спрашивал.
— Ну?
— Говорит, в поле погибла, под бомбежкой.
— Брешет. Спрятала она Анку. Обыскать надо.
— Обыскивали.
— Весь хутор обшарить…
— Обшарили. Сидишь, как настоящий бирюк, в своей берлоге и ничего не знаешь. Лейтенант со своими солдатами и моими полицаями все курени, кроме твоей хибары, все сараи и погреба вверх дном перевернули.
— Почему ж у меня не обыскивали? Еще, чего доброго, под подозрение попаду, — забеспокоился Бирюк.
— А где у тебя искать? Ни сарая, ни погреба, ни чердака, ни закутка. Хоромы твои, как голый пуп, все на виду. Я, конечно, тебе верю. Но где же она?
— Да! — вспомнил Бирюк. — На хуторе говорили, что Танька Зотова тоже была бомбой пришиблена насмерть, а она-то живехонька. Вместе с Анкой работала в колхозе. Поприжми-ка ее, может, она знает?
— Ладно.
— И еще забыл сказать тебе: эта старая хрычовка Акимовна последние дни ночами сторожила мастерские МРС.
— Ну и что же?
— С берданкой. Панюхай учил ее стрелять. Вот тебе и зацепочка: где оружие? Почему, мол, не сдала властям?
— Это мысль дельная… — задумчиво произнес Павел. — А как по-твоему, где может скрываться Анка?
— На хуторе ее, говоришь, нет?
— Нету.
— В Белужье она не сунется, далеко. Значит, или в «Октябре» или в «Красном партизане». «Октябрь» ближе, не иначе как туда подалась.
— Вот черт. Не может же она сразу в нескольких местах быть, — сказал Павел, ероша пальцами волосы.
— Ничего, я разнюхаю это дело.
— У тебя и верно нюх собачий.
— Договорись со старостой «Красного партизана» и ночью свези меня к нему. Ежели ее там не окажется, в «Октябрь» перебросишь.
— Хорошо. Только ты начисто забудь этих «Красных партизанов», «Октябрей», а то немцы живо на перекладину вздернут.
— Привычка.
— Называй поселки как они есть: Мартыновка и Светличный. О колхозах больше не поминай. Капут им навеки.
— Не жалкую.
— Ну, вот… Хуторяне видели, как тебя полицаи вели в правление. Что ты скажешь, если кто спросит?
— Будь покоен. Скажу, об Анке спрашивал. А я, мол, откуда знаю? Посадить хотел, да передумал, стыдно стало с калекой связываться.
— Хорош калека, — засмеялся Павел. — Белугу удавишь… Ну а то, что я у тебя на постое был, когда в отпуск приезжал, как объяснить?
— Так все ж на хуторе знают, что будто бы мы поругались и я выгнал тебя. За отца, за то, что ты его в тюрьму упек.
— Иди, чертов лисовин, скажи Таньке Зотовой и Акимовне, чтоб немедля явились в правление. Скажи, что я хотел тебя прихлопнуть.
— Знаю, не учи ученого, — и Бирюк вышел.
Зотовой дома не оказалось. По словам соседки, к Акимовне отправилась.
«Видно, советуются, как половчее следы Анкины замести», — решил Бирюк и заковылял к Акимовне.
Он застал обеих женщин в ту минуту, когда Таня заканчивала рассказ о том, как во время бомбежки спаслась тем, что бросилась под полевой вагончик, как потом добиралась до хутора. Анку она так и не видела.
— Может, и она убита… — вздохнула Таня, и ее голубые глаза затуманились слезами.
Дверь была открыта, и Акимовна краешком глаза заметила прижавшегося к притолоке Бирюка. Она тоже вздохнула и сказала:
— Убита, голубка. И дитя погибло. Дарья Васильевна видела.
«Ловко брешешь, старая карга. Будто я не видал, как Анка к тебе шла?» — усмехнулся про себя Бирюк и, кашлянув, переступил порог.
— Доброго здоровья, — прогудел он.
Таня всплеснула руками:
— А мы думали, ты уж не вернешься?
— И сам еще не верю, что вернулся, — приглушенно молвил Бирюк, качая головой и опустив глаза, и без того скрытые косматыми нависшими бровями. — Прихлопнуть меня хотел, да раздумал. Неохота, говорит, об тебя, калеку, руки марать, разговоров, мол, потом не оберешься. Эх! — и Бирюк сжал кулаки. — Ежели бы не полицаи, я бы его, мигом дело, за глотку и — поминай как звали. Потом и смерть была бы не страшна.
— Ругается? — робко спросила Таня.
— Дерется, аспид. Так звезданул, что и сейчас в ухе звенит. Подавай ему Анку, хоть лопни. Да где же я ее возьму, когда она бомбами в куски разорвана. А если бы и знал, не сказал бы. Анна Софроновна пригрела меня, сироту. Можно сказать, кормилицей мне была…
Акимовна, внимательно следившая за Бирюком, спросила:
— Это что же, он так отплатил за твое гостеприимство недавнее?
