Рядом с домом во дворе находился глубокий погреб, куда вели широкие каменные ступени. Когда-то, еще при жизни матери Павла, там стояли бочки с соленьями, зимние запасы овощей. Теперь погреб пустовал. К нему и подвели Анку. Полицай отодвинул железный засов, отворил тяжелую дверь.
— Вот твоя светлица, полезай. Не выпущу, покуда сама не попросишься и не будешь ласкова со мной, — сказал Павел.
— Не дождешься, — и Анка сама шагнула вниз, исчезла в темноте погреба.
— Дура. Если покоришься…
— Не покорюсь продажной душонке! — оборвала его, как отрубила, Анка.
Полицай закрыл дверь, загремел засовом.
— И черт с тобой! — в исступлении закричал Павел. — Можешь сидеть там, пока совсем не истлеешь!
Помрачнел атаман, ходил темнее черной тучи. Затаил на Анку жгучую злобу. Бессильная ярость душила его.
«Что же придумать, чтобы сломить ее упрямство?..» — напрягал он мозг. Однако так и не мог ничего придумать. Только все больше озлоблялся, чувствуя превосходство Анки.
— Брось кручиниться, атаман, — сказал лейтенант, к которому забрел не находивший себе места Павел. — Пей, — немец пододвинул наполненный стакан.
— Шнапс? Не могу. Поганое зелье.
— А самогонки?
— Это стоящий напиток…
Поздним вечером провожал лейтенант захмелевшего Павла. Около Дома культуры атамана ждал полицай. Прощаясь, лейтенант предложил:
— А давай-ка мы эту твою упрямую красавицу в Германию отправим…
— Ну, нет, — перебил его Павел. — Самим богом предназначена ей погибель от моей руки. Что мое, то уж мое.
— Поступай, как знаешь, в твои интимные дела мы вмешиваться не станем. Только смотри: надо подобрать хорошую партию. Отбери самых здоровых. Германии нужны сильные рабочие руки.
— Будет сделано. Прощевай…
У своего куреня Павел остановился и после минутного размышления сказал полицаю:
— Приведи Татьяну Зотову. И немедля. Скажи, атаман требует.
— Или приведу, или волоком приволоку. Стоит только атаману приказать.
Павел вошел во двор. В лунном свете различил фигуру полицая, шагавшего взад-вперед перед дверью погреба.
— Молчит? — спросил Павел.
— Нет, подает голос.
— Что же она говорит?
— Про дочку спрашивает…
— А меня не звала?
— Даже не поминает.
— Вот упрямство! Прямо-таки сатанинское… — процедил сквозь стиснутые зубы Павел и направился в дом. Поднявшись на крыльцо, обернулся, крикнул полицаю: — Жрать-то ей даете?
— А как же, атаман.
— Ну и что она?
— Лопает, — хихикнул полицай.
Таня с трудом переступила порог горницы. Полицай плотно прикрыл за нею дверь, а сам остался в прихожей. Понурив голову, Павел сидел на стуле, облокотившись правой рукой на стол; левая плетью повисла вдоль тела, точно перебитая. Заслышав шаги и скрип двери, Павел медленно поднял голову и уставился на Таню помутневшими глазами.
— Пришла?
— Ты же звал?
— Звал. А чего же ты… такая дохлая?
— Болею.
— Чем?
— Всем болею, — вздохнула Таня.
— Садись.
Таня устало опустилась на стул. Помолчали. В прихожей играли в карты полицаи. Оттуда то и дело доносились крики, матерная брань. Павел усмехнулся.
— Живой народ… Смекалистый… исполнительный. А при советской власти их в тюрьмах гноили. Скажи, товарищ коммунистка, правильно это было? Справедливо поступали большевики?..
Таня не ответила.
— Понятно. Ведь твой муж тоже коммунист. Как же ты их можешь осудить…
Помолчали. Павел сбросил с себя мундир и, кряхтя и отдуваясь, принялся стаскивать тесные сапоги.
— Я ему, этому пирожнику, то бишь сапожнику, руки-ноги повыдергаю… А еще мерку снимал, сучий сын… Помоги-ка, что сидишь, как засватанная.
Таня стащила с него сапоги.
— Разбери постель.
Таня повиновалась.
— А теперь разоблачайся и прыгай в постель.
— Павел… что ты? — в страхе отступила к двери Таня. — Окстись! В своем ли ты уме?
— А что особенного?
— Ну, знаешь, всему есть предел. Глумиться над собой не позволю. Так и знай!
— Значит, моя доброта и мои ласки — глумление?
— Я — мужняя жена, а не… — Она задохнулась. — Лучше петлю на шею, чем такое бесчестье…
— Вот как! Значит, по-прежнему упрямишься? А я-то полагал, что ты одумалась. Гордиться должна, что станешь атаманской полюбовницей.
Таня, закрыв лицо руками, затряслась в беззвучном плаче.
— Ладно. Покаешься, пожалеешь, да будет поздно. Завтра же отправлю в Германию. На рынок! Как рабочий скот! — захрипел Павел, хватаясь за горло, — его душили спазмы.
— Куда угодно, но позора на свою голову не приму, — голос Тани прерывался от рыданий.
— А я говорю — пожалеешь, сука… — Павел открыл в прихожую дверь. — Эй, соколы! Отдаю ее вам до утра. Только до утра. Да не тут, не в курене… А чтоб не кричала, кляп ей в рот, и тащите в сарай.
Но Таня и без того не могла кричать: у нее пропал голос. Ей показалось, что фитиль в лампе моргнул и угас, а она, провалившись сквозь пол, с невероятной быстротой падала в бездонную темную пустоту. Но это только казалось Тане. Потеряв сознание, она упала на длинные и узловатые руки полицая…
