— Успокойся, родная. Валюша не одна. И дедушка, и Евгения Ивановна присмотрят за нашей дочкой.
Анка нежно посмотрела на Орлова и поцеловала его в голову.
Над очагом был подвешен котел. В нем кипела вода, выплескивалась на пылавший валежник.
— Яшенька, сними рубашку, я постираю.
— Хорошо. Помоги мне подняться.
За дверью послышался трубный голос Бирюка:
— Анна Софроновна, можно к вам?
— Заходи, заходи!
Бирюк вошел в хижину.
— Ты что же не приходишь? — корила его Анка. — Уже все бронзокосцы навестили больного, а ты и глаз не-кажешь.
— Да неудобно, Анна Софроновна, беспокоить… А вот прослышал, что больному полегчало, и пришел.
— Яша, ты помнишь его? Секретарем сельсовета работал.
— Помню. Здорово, земляк.
— Здравствуйте, товарищ Орлов.
— Извини, сесть-то не на что.
— Мы, партизаны, ко всему привычные, — и Бирюк опустился на земляной пол. — К тому же я ненадолго…
Анка, помогая Орлову надеть гимнастерку, спросила:
— Что это у тебя, в кармане?
— В левом кармане? А-а… Можешь посмотреть.
Анка вынула голубой конверт, извлекла из него письмо и снимок Ирины. Прочитала письмо, посмотрела на карточку, подняла плечи.
— Ничего не понимаю…
— У фронтовиков такой закон: если поступит в часть подобное письмо, его вручают тому, кому всем коллективом присудят. Вот мне и присудили. Как ни отпирался, ничего не вышло. Пришлось подчиниться… Ты не ревнуешь? — улыбнулся Орлов.
— Что ты, Яшенька! — Анка подошла к нему и, не стесняясь Бирюка, поцеловала. — Родной мой, я же верю тебе… А девушка чудесная. Ты писал ей?
— Нет.
— Зря.
Бирюк поднялся.
— Покажите-ка… Да, видная девка. Но не красивше Анны Софроновны.
Он вернул снимок, пожелал больному скорого выздоровления и вышел из хижины.
После короткого размышления Бирюк зашел к Кавуну.
— А-а, Харитон. За якою справою пожаловал?
— По деликатному делу, товарищ командир.
— Кажи, шо там у тебя.
— Да вот… проведал я больного.
— Добре зробыв.
— Так-то оно так, да выходит, не все хорошо…
— А шо?
— Орлов и Анка под одной крышей вдвоем… Неловко как-то… Обнимаются, целуются… Ну, скажем, это при мне… А если при другом?.. Да при третьем?.. Какие пойдут разговорчики в отряде? Это я вам как командиру… как родному отцу… Ведь я уважаю Анну Софроновну… И чтобы о ней дурно говорили…
— Вот что, Харитон, — строго оборвал Кавун. — Дело это тебя не касаемо. Так что не суйся, куда не просят. Зря доброго имени Анки трепать я не позволю…
— Да что вы, товарищ командир, конечно, Анна Софроновна чести своей не уронит, я хорошо знаю ее. Но… прошлое-то люди помнят…
— И мы гарно знаемо…
Встретив Паука, Бирюк сказал с досадой:
— Сорвалось, черт… Хотел, чтоб командир убрал Анку с медпункта. Орлов остался бы один. Уж я бы не упустил случая… летчика того… тихо под ноготь…
Когда Анка поутру заглянула в «штаб», Кавун весело спросил:
— Як там летчик?
— Прыгает! — засмеялась Анка. Глаза ее радостно сияли.
— Шо?
— Скачет, говорю, вокруг очага. Бирюк сделал ему уродливые костыли, на которые нельзя смотреть без смеха, а он, как дитя малое, им радуется. Потеха!
— А як у него с температурой?
— Спадает. С ногой еще плохо, ступить на нее не может.
— Раз температура спадае, значит, мои опасения булы напрасными.
— Какие опасения?
— Я боявся гангрены. Но, видно, болезнь его закинчится благополучным исходом.
— И я верю в счастливый исход.
В хижине было тепло и уютно, но Анке в эту ночь не спалось.
«С чего бы это?» — думала Анка, закрывая глаза, но сон не шел к ней.
За перегородкой, где находился раненый Орлов, было тихо. Как он себя чувствует? А вдруг ему стало хуже. Она тревожно вскакивала с постели, набрасывала халат и долго прислушивалась. Из-за перегородки доносилось ровное дыхание.
«Спит…» — и Анка, успокоенная, уходила к себе.
Все же уснула она только на рассвете. Но поспать так и не пришлось. Через час ее разбудили неясный гомон и топот ног. Анка торопливо одевалась. Она уже различала знакомые голоса.
— Васильев!..
— Иду!..
— Михаил Лукич!
— Слушаю!
— Возьми человек пять и заслони вход в ущелье с этой стороны.
— Закупорим!
— Разбудите Анку!
— Я готова, товарищ командир! — Анка выбежала, захватив санитарную сумку.
— Пишлы…
Было уже совсем светло. На поляне шла перестрелка. Мины, падая с высоты на густой лес, ударялись о ветви дуба, с треском разрывались.
— Ишь, якими гостынцями швыряются, — сказал Кавун, подходя к поляне.
Вдруг пулемет смолк. Кавун подошел к Цыбуле:
— В чем дело?
— Ленты пустые, товарищ командир. Все патроны расстрелял. Зато фрицев не пропустил, отхлынули, гады, назад.
На поляне валялись трупы немецких солдат.
— Твоя работа? — спросил Кавун.
— Его, — ответил напарник Юхима.
— Так они же лезли прямо на рожон, чумные гады. От них за версту шнапсом несло.
— А где Васильев?
— Повел партизан в обход. Он слева нажал на фрицев и погнал их туда, откуда бил миномет. Слышите? Уже не стучит и мины не летят.
Анка бросилась вправо. Там послышались выстрелы.
— За мной! — крикнул Кавун Цыбуле и его напарнику и последовал за Анкой.
Но она уже скрылась в лесу.
