— Да! — воскликнула Таня, разорвав оцепенение. — Мы дома. Мы уже дома. Смотри, Ира, сколько на берегу народу. Нас встречают. Значит, Анка получила телеграмму. — Она обняла Ирину, и та почувствовала, как дрожит ее рука. — Боже мой! Как мил и бесконечно дорог родной край… Здравствуй, светлый берег!.. — и помахала рукой.
Волнение Тани передалось Ирине, и она стала нервно прохаживаться по палубе, кусая уголок носового платка. Усеянный людьми берег быстро приближался. Продолжительный гудок «Тамани» огласил взморье.
— Ира! — позвала ее Таня и кивнула на берег. — Узнаешь кого-нибудь?
— Нет…
— Так слушай: впереди всех, у пирса, Евгенушка и Акимовна, а между ними Анка.
— Как будто она, — прищурилась Ирина.
— Она! Позади них председатель колхоза Васильев с женой Дарьей. Слева от них — Кавун и Орлов…
— Да, да… узнаю. Кавуна не знаю, а его… Орлова… — и смолкла. Ирина так разволновалась, что не могла больше говорить…
— А кто же это в тельняшке и бескозырке? — впилась Таня глазами в Сашку Сазонова, стоявшего на пирсе и приготовившегося принять с «Тамани» швартовы. — Что-то я не узнаю этого морячка. — А когда «Тамань» стала медленно причаливать левым бортом к пирсу, радостно вскрикнула: — Сашок!
— Таня! — откликнулся Сашка, вскинув кверху руки и потрясая ими. — Танюшка! Жива, милая!..
По пирсу бежала Анка, за ней ковыляла отяжелевшая Евгенушка. И только Таня сошла по трапу, Сашка первым обнял ее и выхватил из ее рук чемоданчик. Подруги расцеловались, потом Анка легонько подтолкнула Таню к Евгенушке и бросилась в объятия Ирины.
— Хорошая моя… Не подвела… Сдержала слово и приехала… Да какая же ты чудесная… Ты вся прелесть, Ирочка…
Сашка, Таня и Евгенушка шли впереди, за ними следовали Анка и Ирина. Как только Таня, возбужденная и разгоряченная, сошла с пирса и ступила на берег, она почувствовала, что ей отказывают ноги, и грохнулась на колени.
Сашка и Евгенушка подхватили ее под руки, но она оттолкнула их и сказала:
— Дайте мне поцеловать родную землю, — из ее глаз брызнули слезы радости, и она припала лицом к горячему песку.
Панюхай нагнулся над ней, взял ее за плечи.
— Успокойся, Татьянка. Не надо так сердце тревожить. Встань и скажи людям, что мы с тобой в Москве секундом видались. Не верят мне. Давай я помогу тебе на ногах утвердиться.
Таня встала и первым на берегу расцеловала деда Панюхая, потом молча ткнулась головой в грудь Акимовне.
— Касаточка ты моя… — ласкала ее Акимовна, глотая слезы.
Анка знакомила Ирину с Евгенушкой, Дарьей, Акимовной, со всеми бронзокосцами, а потом, будто очнувшись от забытья, крикнула стоявшему поодаль с Кавуном мужу:
— Яшенька! Ты что же это, не рад приезду Ирины, что ли?
— Рад, Аня, рад, — смущенно заулыбался Орлов.
— А чего же вы с Юхимом Тарасовичем в сторонке торчите?
— Ждем своей очереди.
— Иди, иди сюда, увалень.
Орлов подошел к Ирине.
— Здравствуйте, сестрица, — и пожал ей руку.
Анка строго посмотрела на него:
— Хорош братец, нечего сказать. Ты что же, Яшенька, ждешь, когда девушка первой раскроет перед тобой свои объятья? Целуй, неблагодарный, она спасла тебе жизнь.
Орлов крепко обнял Ирину и поцеловал.
— А теперь, Яша, веди гостью домой, — сказала Анка и взяла Таню под руку. — Пошли, товарищи.
Берег пустел. Бронзокосцы расходились по домам. Последними покидали берег Анка и Таня. Когда они поднялись по тропинке наверх, Анка придержала Таню, спросила:
— Виталий писал Евгенушке, что ты будто видала Пашку, когда вас освободили из лагеря наши солдаты. Правда это?
Таня вздернула плечами.
— Не знаю, право… Наверно, обозналась.
— Может и так быть. Однако в марте море выбросило вон там, показала Анка рукой вниз, — атаманские шмутки.
— Что ты говоришь… — удивилась Таня.
— То, что слышишь. Мундир и шаровары с лампасами.
— Да как же это… — недоумевала Таня.
— А вот так: барахлишко всплыло, а его и косточек нет.
— Чудеса…
— Всякие бывают на белом свете чудеса, Танюша, Но ты об этом забудь. Идем…
Хата Тани Зотовой, построенная за год до войны, встретила хозяйку своим сиротским унылым видом. Окна с перекошенными рамами и выбитыми стеклами уже давно, с того дня, когда Павел отправил Таню в фашистскую Германию, не отражали веселого блеска солнечных лучей и мертво зияли пустыми глазницами. Известка на стенах местами потемнела, местами была смыта дождями, и рыжеватая глина осыпалась, обнажая неровную кладку бутовых камней. Камышовая крыша была взъерошена буйными морскими ветрами, и кое-где виднелись стропила каркаса.
Таня с болью в сердце смотрела на свое обшарпанное жилище, и глаза ее наполнялись печалью. Ведь совсем недавно, четыре года тому назад, хата Дмитрия и Татьяны Зотовых, блистая белоснежными стенами, была опрятной и приметной, в ней царили уют и светлая радость. А теперь она стояла всеми забытая, скорбная и мрачная.
— Идем, Танюша, — сказала Евгенушка.
— Погоди…
