— Вот чертяка, а не баба. И как тебя Григорий терпит?
Баркас взлетел на гребень и плюхнулся носом в распадок между волнами.
— Побей меня бог, она малость тронутая, — перекрестился Панюхай, испуганно блуждая глазами. — Слышь, Дарья? Тише, сказываю… — взмолился он.
Баркас шел вразрез волнам, и Дарья вела его весело, ходко.
— Нет, Кузьмич, сам дал команду: «Полный вперед!», так держись теперь! — и она с ожесточением рвала воду веслами.
«Вот это рыбачка, отчаянная душа!» — с восхищением подумал Орлов и крикнул Панюхаю:
— Подходим к буйку, отец!
Панюхай обернулся. По носу баркаса в одном кабельтовом, покачиваясь на волнах, приветливо помахивал красным флажком буек.
— Дарья, весла сушить! — скомандовал Панюхай.
— Есть весла сушить! — откликнулась раскрасневшаяся Дарья и подняла весла, с которых часто-часто срывались тяжелые соленые капли и звонко проклевывали хрустальную воду.
Подошел второй баркас с рыбаками, и когда сгустились над морем сумерки, невод был установлен. Баркасы заякорили у буйков, у правого и левого крыла невода.
Ветер стал затихать, море успокаивалось. Баркас легонько покачивало, словно зыбку. В темном небе ярко светились звезды. Их отражения в почерневшей воде то судорожно трепетали, то сливались, то рассыпались холодными серебристыми искрами. Панюхай лежал на чердаке. Его одолевал сон, наливая все тело ртутной тяжестью, но он крепился, продирая глаза, и все посматривал на корму, где смутно вырисовывались два силуэта.
Дарья и Орлов сидели рядом и молчали. За бортом блюмкала и шуршала вода. Дарья зевнула и сказала:
— Вздремнуть, что ли? — и растянулась на корме. — Ложитесь, Яков Макарович, места на десятерых хватит.
— Да что-то и сон не идет, — ответил Орлов.
— По Анке скучаете? Завтра увидитесь. Ложитесь и отдыхайте.
— Я не устал.
— Ну, так полежите, на звезды полюбуйтесь… Я не кусаюсь, не бойтесь.
Помолчали. Вдруг Панюхай насторожился. Орлов спросил Дарью:
— Вы моря не боитесь?
— А чего ж его бояться. Я еще подростком начала рыбачить, с отцом на путину выходила. Море кормит нас.
— Смелая вы…
— Я с детства бесстрашная… Да вы ближе ко мне… — и она потянула его за руку. — Ей-богу, не кусаюсь. Двигайтесь… Я вас винцарадой укрою…
Орлов почувствовал жаркое, обжигающее дыхание Дарьи и приподнялся. В ту минуту сипло закашлял Панюхай.
— Что, Кузьмич, не спится? — окликнула Дарья, тоже приподнимаясь.
Панюхай отозвался:
— Никак в сон не войду, Дарьюшка.
— А вы закройте глаза, мигом сон накроет.
— Чего же им закрываться, когда сраму не видать, — загадочно ответил Панюхай.
— Хитрый вы, Кузьмич.
— Не хитрее тебя, лисава.
Дарья засмеялась и опять откинулась спиной на настил кормы. Вскоре она затихла и всхрапнула. Орлов уснул сидя, склонив голову на колени согнутых ног.
«Обрезалась, чертовка-искусительница», — мысленно обругал Дарью Панюхай и стал погружаться в сладкую дрему…
На рассвете рыбаки поломали перетяги, выбрали улов и перешли на борт мотобота. «Медуза» взяла баркасы на буксир и пошла к берегу. Рыбаки, расположившись на палубе, никак не могли угомониться, все упрашивали Дарью спеть какую-нибудь песню. Все знали, что у нее сильный грудной голос. Но Дарья отказывалась наотрез.
— Спойте, Дарья Сергеевна… — не отставал от нее Виталий Дубов.
Виталия поддержали Сашка и Пронька.
— Уважьте фронтовиков…
— Мой Гришенька два раза фронтовик. Он и в гражданскую беляков сничтоживал и в эту фрицев колотил.
— Всем миром просим, — настаивал Дубов.
Дарья бросила на Панюхая лукавый взгляд и вскрикнула нарочито гневно:
— Что я вам, говоря присловицей Кузьмича, чебак не курица, артистка, что ли? Зря вы это… зря.
Панюхай покачал головой, незлобиво усмехнулся:
— Хватилась леща, что куму навещал… Да энтих присловьев давно нету.
— И без присловиц обходитесь?
— А что мне с ними осетрову шорбу хлебать?
— Приправа к ухе, да еще осетровой, недурная, — и Дарья повела тонкими бровями, заиграли ямочки на щеках.
— Эх, ты, мама двоеродная, — безнадежно махнул рукой Панюхай.
Взрыв хохота прокатился по палубе. Беседовавшие на корме Кавун и Орлов обернулись.
— Шо это воны гогочут? — спросил Кавун.
— Кузьмич с Дарьей не ладят.
— Ну и грець с ними…
Всходило солнце. «Медуза» подвела баркасы к причалу, и рыбаки приступили к разгрузке. Стариков отпустили домой. С ними пошла в хутор и Дарья. На повороте к своей улице Панюхай задержал Дарью:
— Слово имею.
— Какое?
— Такое, что от него тебя паралитик хватит.
— Ох! — испуганно округлила жаркие черные глаза Дарья. — Да что вы, Кузьмич…
— Ты, чертовка, не притворяйся. Я тебя сквозняком вижу.
— Не понимаю, — развела руками Дарья.
— Поймешь, когда Анка у тебя из головы все волосья повыдергивает. Такую сею-вею сыграет…
— За что?
— Не вовлекай в соблазны Якова.
Дарья так расхохоталась, что не могла успокоиться, содрогаясь всем телом.
— Чего квохчешь?.. Дура-баба…
Дарья, душимая смехом, с трудом проговорила:
— Ох, и учудил… Ох, и уморил…
— Уморишь тебя, такую кобылу. Ну, хватит квохтать да квакать. Слышишь?
Но Дарья, безудержно смеясь, не слушала его. Панюхай сердито сплюнул:
— Тьфу, сатана магнитная, — и зашагал до дому.
