Приехал на Косу и Жуков, ему тоже хотелось посмотреть на новые быстроходные суда, которые так расхваливали в письмах Сашка и Пронька. Секретарь райкома взял с собой и жену. Глафира Спиридоновна стояла на пригорке вместе с Дарьей, Анкой, Соней, Таней, Акимовной и Олесей. Олесю вызвали на Косу еще три дня тому назад как свидетельницу по делу Павла Белгородцева. Голова Анки, постриженная под машинку, была повязана красной косынкой. Женщины поглядывали на море, разговаривали, а рядом играли ребятишки.
Виталий Дубов, Василий Тюленев и дед Панюхай хлопотали на «Медузе». На всех баркасах дежурили рыбаки.
Жуков, Васильев и Кавун беседовали возле конторы МРС. Васильев, вздыхая, сказал:
— Помнишь, Андрей, тридцатый год?
— Помню, — кивнул Жуков.
— Ни сорочка́, ни ниток, ни крючьев для лова красной рыбы. Все припрятывали спекулянты и кулачье. Бедны мы были орудиями лова. Но зато богаты молодежью. Сильная была у нас комсомолия… А теперь и флотилия есть, и капроновые сети, а молодежи — кот наплакал. Валюшка Анкина и Галинка Дубова в городе учатся. Осталось четыре школьницы-комсомолки.
— Киля Охрименко, внучка Фиёна, с курсов радисток вернулась, — заметил Кавун.
— Вот и весь наш молодежный фонд. И ни одного комсомольца. Ежели бы этот поганец не отправил наших подростков в фашистскую Германию на погибель, о-о-о! — потряс кулаком Васильев, — теперь бы у нас была такая комсомольская сила…
— Будет, Гриша, будет в вашем колхозе такая сила, — перебил его Жуков. — Вон они, — показал он на кувыркавшихся на песке ребятишек, — будущие комсомольцы. И не заметишь, как они подрастут, как сменят пионерские галстуки на комсомольские значки. А Белгородцев, атаман лихой, завтра в суде получит с лихвой.
— Так-то оно так, но он, тварюга, не стоит и ногтя любого загубленного им подростка…
Кавун обернулся, посмотрел на пригорок, толкнул Васильева:
— Шо воны там гукають?
Взрослые и ребятишки заволновались. Придерживая на груди черные тугие косы, по тропинке вниз бежала Киля Охрименко, не переставая кричать:
— Идут! Идут! Наши идут!..
Васильев помахал фуражкой Дубову:
— Парторг! Сейнеры на горизонте!
— Слышу-у-у, — откликнулся Дубов и что-то сказал Тюленеву.
Через минуту заработал мотор «Медузы» — рыбаки на баркасах сели за весла.
— Наконец-то! — облегченно вздохнул Жуков.
Васильев, улыбаясь, спросил:
— Что, Андрей, волнуешься?
— Разве можно оставаться равнодушным, когда весь народ волнуется…
— Эге! — улыбнулся и Кавун, взглянув на усеянный народом берег. — Люди бачуть добро. Воны знають, что сейнеры несуть им велику радисть.
Вначале на горизонте моря появилась одна точка. Потом вторая… третья… четвертая. С каждой минутой они увеличивались и приближались, неясные формы становились отчетливее. Наконец, можно было определить невооруженным глазом, что это шли суда кильватерной колонной. Вот тогда-то и побежала Киля Охрименко вниз, к конторе МРС.
«Медуза» вывела баркасы из залива на буксире. Там, за песчаной косой, баркасы вскинули паруса и пошли за «Медузой», покачиваясь на белогривых бурунах вспененного моря.
Сейнеры шли с такой быстротой, что расстояние между головным судном флотилии и «Медузой» заметно для глаза сокращалось. Наконец «Медуза» остановилась. Закачались на волнах баркасы, приветливо помахивая парусами. Остановилась и колонна сейнеров.
Встреча мотобота и баркасов с флотилией сейнеров произошла в километре от Косы, поэтому и не было слышно ликующих голосов. Но зато все видели с берега, как на сейнерах, на «Медузе» и на баркасах рыбаки подбрасывали в воздух кепки, фуражки и клеенчатые шляпы. Это была такая торжественная и волнующая минута, что и на берегу замельтешили в воздухе мужские и женские головные уборы и ликующий гул людских голосов поднялся над взморьем.
«Медуза» развернулась и легла обратным курсом. Флотилия сейнеров малым ходом шла ей в кильватер. Баркасы разбились на две группы и, раскачиваясь на перекатных бурунах, сопровождали флотилию почетным эскортом.
Людская волна хлынула с пригорка вниз, когда «Медуза» первой вошла в залив.
— Мотобот в роли лоцмана, заметил Жуков.
— Выходит, так, — улыбнулся Васильев.
И только сдержанный Кавун молча дергал себя за длинный висячий ус, не отрывая от флотилии сейнеров сияющих радостью глаз.
За «Медузой» вошел в залив головной сейнер «Мариуполь», За ним последовали «Темрюк», «Ахтарск» и «Таганрог». Головной сейнер и «Медуза» пришвартовались к пирсу с разных сторон одновременно. Через несколько минут причалили и остальные сейнеры, стали у пирса на прикол.
Когда Панюхай важно сошел с «Медузы», Дарья помахала ему платком.
— Привет Кузьмичу, отважному адмиралу бронзокосского флота!
Взрыв хохота прокатился по пирсу.
— Сатана языкастая, язви тебя белуга, — огрызнулся Панюхай. — Ты на рангу гляди, слепота куриная, а потом и величай по чину-званью. Я покедова контра-адмирал! — и поспешил на сейнер «Мариуполь», куда уже всходили по трапу Кавун, Васильев и Жуков.
Киля Охрименко, увидев Проньку на палубе «Темрюка», бросилась к нему.
— Ну, как? — нетерпеливо спросил Пронька.
— Радистка! — выпалила Киля. — Вот документ.
