— Вот… Не досказал я… Разве ж порядок это? Пор-р-рядок? Последнюю рыбешку, что на черный день припасли, отобрали. Разве не больно? Не стыдно мне теперь? Смутил я вас… С дороги сбил… Бывало-то… как птицы вольные. Эх, ребята! Ватага моя верная! Двинем опять сами?..
Рыбаки молчали. Стиснув в пальцах медную кружку, Павел взглянул на Краснова, хрустнул зубами.
— Стало быть, не люб я вам больше? И словом не уважите?
— Уважить-то мы тебя уважим, Павлушка, — ответил Краснов. — Но к чему свою речь клонишь? Работа у нас наладилась, и заработок славный. «Котел» ликвидировали, столовка кормит. Кооператив и порты, и рубахи натянул на нас. А тут наперегонки пустились с другими артелями. Гляди, наперед всех забегём, вот и премию получай. Словом, дела на лад пошли. К чему же ты нас клонишь?
— Вот как? — прошептал Павел, задыхаясь от гнева. — Вот как? — и закричал: — К черту!
Ударившись об стол, кружка отскочила к окну и вылетела во двор вместе с осколками стекол.
— Пашка! — вскипел Краснов. — Уважать-то я тебя уважаю, но за разбой в моем курене в шею вытолкаю!
Павел повернулся, шагнул к порогу и ударом ноги сорвал со щеколды дверь.
— Куда ты? А я с водочкой вернулся…
— Жрите! Не жалко, — он грубо толкнул рыбака и вышел.
Земля была шаткой, уплывала из-под ног. Павел свернул на другую улицу, повернул на третью, потом остановился.
— У-у, черт! Вчера были ровные, а ныне… туды-сюды…
Возле двора Панюхая его закачало и кинуло на ворота. Анка рубила во дворе хворост. Увидев Павла, бросила топор, сердито крикнула:
— Ворота повалишь! Чего повис? Бугай!
Скрипя пересохшей лозовой вязью, ворота под тяжестью его тела подались, и Павел, шатаясь, двинулся к Анке.
— Напоследок к тебе…
— Зачем?
— Знать, с Сашкой снюхалась?
— Ты пьян, скотина… Уходи! Вон с моих глаз!
— Знать, понапрасну я людей смутил? В артельное ярмо пхнул?
— Ага! Так вот почему ты в артель хотел?!
— Знать, чужак я тебе? — Павел шевельнул желваками. — Отца для тебя сгубил… Людей смутил и… чужак?
Оттолкнул Анку, поднял с земли топор и устремился к морю. Она догнала его на берегу, уцепилась за пояс.
— Что затеваешь?
— Остань, шлюха! — рванулся он. — Увидишь, когда «Ворон» под буруны ляжет.
— Не дам топить баркас! Не дам!
— Мое… — Павел захлебнулся ядовитым смехом. — Мое добро не дашь?
— Все равно не позволю!
Павел прыгнул в подчалок.
— Арестую! Вылазь на берег!
Павел обернулся и увидел в ее руке браунинг.
— Не смей! Вылазь!
— Вот как? — Он посмотрел на топор, швырнул его в море и, вернувшись на берег, пробормотал с угрозой: — Ладно…
— Идем в совет, там разберемся.
— Сам дорогу найду, — и пошел берегом.
Анка окликала его, но он, не оборачиваясь, ускорял шаг.
— Остановись! — Она выстрелила вверх.
Павел оглянулся, погрозил ей кулаком и пустился бежать. Из-под опрокинутого баркаса поднялся рыбак, осмотрелся, пересек ему дорогу. Павел ударил рыбака в грудь, опрокинул на песок, но тот, поднявшись, бросился вдогонку.
Это был Григорий. Настигнув Павла, он схватил его:
— Пашка… Значит, так свою кровь по капельке отдаешь?… Значит, так благодарствуешь меня?.. Забыл, когда с бумажкой приходил? Забыл?
— Не трожь! — Павел рванулся и отскочил в сторону.
— Эх, ты!.. Ворон чернокрылый… Лети! Держать не будем…
Павел взобрался на обрыв, снял винцараду, перекинул через плечо и скрылся по направлению к городу.
В последние дни автомашины рыбтреста стали приходить на Косу через день. Перегрузка задерживала. На всех пунктах были огромные уловы, и машины не успевали вовремя забирать рыбу. Представитель треста на общем собрании артели предложил завербовать в близлежащем селе крестьянские подводы. Комсомольцы внесли свое предложение: перевести на эти дни молодежные бригады ближе к городу и весь улов доставлять прямо на трестовский городской пункт. Незачем будет расходоваться на наем подвод.
Артель единодушно согласилась, и комсомольцы отправились к городским водоемам. Евгенушка выехала тоже, занятия в школе она на неделю поручила Душину. Не удержалась и Анка. Оставила дочку на Панюхая.
— Да как же я с ней? — протестовал Панюхай. — Чем кормить буду?
— Молоком из соски. А допекать будет, Марфуньке снесешь, она грудью покормит.
— А ежели согласу не даст?
— Дала. Я с ней договорилась.
— Эх, зря… — ворчал Панюхай, покачивая подвесную люльку.
Первая ночь прошла спокойно, а вторую Панюхай провел на ногах, не прилег ни на минуту. Мусоля кулачками розовые губы и суча ножками, девочка заливалась пронзительным криком. Панюхай давал ей соску, чмокал губами, слегка щекотал пальцем, смеялся, брал на руки, но ничто не помогало. На рассвете старик укутал ребенка в одеяло и отправился к Марфуньке. Та, охая, лежала в постели, прикладывая ко лбу примочки.
— В горячке, что ли?
— Ох… Недуг накрывает.
— Зря…
Панюхай потоптался у порога и пошел обратно. У своих ворот остановился, оглянулся. На перекрестке показалась женщина и скрылась за углом. Панюхай окликнул ее и пустился вдогонку; останавливался, подбирал сползавшее одеяльце и снова бежал.
— Эй, баба! Погоди!
На углу перевел дух, сплюнул:
— Смылась, дьявол.
