— Это хорошо, когда мама добрая… Так вот… скажи маме, что один дяденька купил у тебя коробку… разукрашенную ракушками… И вот, — он вынул из кармана пачку денег, протянул Вале… — Я плачу тебе за нее.
— Ой! — воскликнула изумленная Галя. — Сколько денег!
— Тут столько, сколько стоит коробка, — сказал Павел.
Валя покачала головой:
— Не возьму, дяденька.
— Почему?.. А я коробку твою за так не возьму.
— Мама будет бранить меня.
— Что ты, глупенькая. Ведь ты продаешь мне свою вещь. Ты хозяйка своей коробки. За что же бранить тебя? Раз у тебя мама добрая…
— Добрая! — опять вставила Галя.
— …тогда и бояться нечего, — продолжал Павел. — Завтра в это время ты принесешь мне сюда, на берег, коробку. Бери, бери деньги.
— Возьми, — подтолкнула ее Галя.
Валя больше не упрямилась.
— Вот и умница, — вновь погладил ее по голове Павел. — А я завтра буду ждать здесь тебя с коробкой.
— Лучше пойдем к нам домой. Я вам и отдам коробку.
— Нет, нет! Приходи завтра сюда.
Он попрощался с девочками и стал подниматься по тропинке, унося с собой вновь возникшую смутную надежду на примирение с Анкой.
В тот же день, вечером, Бирюк принес ему из сельсовета туго набитый запечатанный конверт.
— Что это? — спросил Павел, рассматривая чистый, без адреса конверт.
— Не знаю, что. Атаманша наказала передать тебе в собственные руки.
— Анка?.. — он торопливо вскрыл конверт и потемнел лицом. Там: были деньги и записка. Анка писала:
«Самое глупое — это развращать ребенка деньгами. А самое разумное, что ты можешь сделать, это выбросить из головы мысли и надежды на наше примирение и убраться поскорее восвояси…»
Подписи не было, не было и имени Павла. Он швырнул на стол деньги и с остервенением разорвал записку.
— Когда прибывает из Ростова «Тамань»? — внезапно охрипшим голосом спросил Павел.
— Завтра вечером, — буркнул Бирюк. — А что?
— Надо отчаливать отсюда. К черту все!
«Неужели и деньгу с собой увезет?» — с тревогой подумал Бирюк, пожирая алчным взглядом валявшиеся на столе банкноты.
— А пока… тащи водки! Гулять будем! К черту! Все к черту! Гулять будем!
— Ладно, ладно, только не ори, — заулыбался повеселевший Бирюк, подходя к столу и потирая руки. — Чего взять?
— Чего хочешь.
— Сколько?
— На все бери. На все! — Павел сгреб со стола деньги и сунул их в руки Бирюку. — Я еще заработаю. Мне, брат, на заводе — почет! А она… Шлюха!..
— Ну хватит! — оборвал его Бирюк. — Прикуси язык, говорю. Ты сел на корабль и был таков, а мне здесь оставаться. — Он взял кошелку и ушел, громко хлопнув дверью.
Павел бросился на скамейку, упер локти в крышку стола, опустил голову на сцепленные пальцы и молча закачался из стороны в сторону…
«Тамань» пришла на Косу с опозданием. Она причалила к пирсу в полночь. Капитан Лебзяк заметил на берегу только две фигуры, неясно вырисовывавшиеся в лунном свете.
— Что-то безлюдно сегодня на Косе, — сказал Лебзяк своему помощнику.
— Припоздали мы маленько, Сергей Васильевич. Бронзокосцы, поди, уже спят без задних ног сном праведников.
Павел и Бирюк взошли на пирс, остановились возле трапа.
— Ну вот и конец гостеванью. Хотел было повидать Васильева, Кострюкова, Душина, Зотова, Дубова… Вообще всех хуторских ребят. Да разве до того было… — Павел, морщась как от боли, потирал пальцами лоб.
— А на кой черт они тебе нужны? — ворчливо отозвался Бирюк. — Родичи они тебе, что ли?
— И то правда… Эх, гады! Ненавижу их… Всех ненавижу…
— А я, думаешь, люблю?
«Тамань» дала два коротких гудка. Павел наскоро сунул Бирюку руку и быстро взбежал по трапу. Раздался третий гудок.
Лебзяк скомандовал:
— Отдать швартовы! Убрать трап!
Матросы быстро отвязали от деревянной тумбы швартовы, убрали трап. Слегка покачиваясь на волнах, «Тамань» медленно, задним ходом, стала отчаливать от пирса.
— Прощай, друг! — крикнул с палубы Павел.
— Счастливого плавания! — помахал кепкой Бирюк.
— Будешь в городе — заходи!
— Беспременно зайду!..
За волнорезом «Тамань» развернулась и взяла курс на Мариуполь. В море еще долго мигали ее мачтовые огни.
Анка вошла в сельсовет, поздоровалась с Бирюком и направилась к себе. Бирюк сидел перед раскрытой папкой, перебирая бумаги. Анка распахнула дверь, но, видимо, вспомнив что-то, задержалась на пороге. Бирюк вопросительно уставился на нее.
— Передал? — спросила Анка.
— Как было велено… В собственные руки.
— И что же он?
— Чертыхался. Порвал записку, деньги по столу разбросал.
— Разбогател, видать.
— С деньго́й, идол. Говорит: «Мне на заводе в конверте жалованье приносят. Почет! А она, такая, мол, сякая, нос от меня воротит». Это он про вас, значит.
— Где что заработал, то и получай. А от меня почета ему не дождаться.
— Что справедливо, то справедливо, Анна Софроновна… Злой он, чертяка. Батькина кровушка сказывается.
— А чего он на Косе торчит? Делать ему тут нечего.
— Да его уж нету, Анна Софроновна. Поминай как звали.
— Не врешь?
— Побей меня бог, правда.
— Когда же он уехал?
— Ночью. Собрал свои пожитки-лохмындрики и уплыл на «Тамани».
— Скатертью ему дорога! — и Анка шагнула в кабинет, прикрыв за собой дверь.
