Три-четыре дня они не думали ни о чем на свете, кроме отдыха, который, по ее понятиям, выражался в долгом безмятежном сне, четырехчасовых прогулках по сугробам в заснеженном лесу, ужине при свечах в местном ресторанчике.
Анну всюду узнавали, выпрашивали автографы. На шестой день ею овладело тревожное чувство: тоска по работе, по сцене, по музыкантам и зрителям. В душе Анна упрекала себя: "Вот мечтаешь-мечтаешь об отдыхе, а когда он наконец пришел, тебя тянет обратно в суету..." Ее уже не радовала заботливость, по которой раньше тосковала. С плохо скрываемым нетерпением Анна распечатала телеграмму, в которой сообщалось, что карантин снят и завтра у нее концерт в Кракове.
Остаток зимы и начало весны 1965 года прошли в беспрерывных разъездах по Польше. Для ее выступлений планировались лучшие концертные залы, всюду ее встречали восторженно, со сцены она видела радостные, счастливые лица и в минуты выступлений тоже чувствовала себя счастливой.
На время Анна забывала о нездоровье (головные боли и приступы тошноты стали ее постоянными спутниками). Врачи утверждали, что ее слабый от природы организм не справлялся с такими эмоциональными перегрузками, что надо резко ограничить количество выступлений. Несколько раз она пыталась это сделать. Но чувствовала, когда наступал затяжной отдых, что тоскует по сцене, что ее пронзает почти физическая боль и она начинает считать минуты до выхода на эстраду.
Отношения со Збышеком оставались теми же, что и раньше. Она уже привыкла к его внезапным появлениям и отъездам, видела, как он устает и как искренне к ней привязан, как мучается от такого образа их жизни.
- Збышек! - часто говорила она пану инженеру. - Ну зачем тебе я рабочая лошадка? Тебе нужна жена, которая могла бы уделять тебе все свободное время. А у меня, как видишь, этого свободного времени просто не бывает. Я же цыганка - сегодня здесь, завтра там!..
Он ничего не отвечал, а иногда в ответ грустно улыбался: "Ничего не поделаешь, я люблю тебя именно такую - со всем твоим цыганским кочевьем". Они встречались со Збышеком по субботам - он гнал на машине от Варшавы сотни километров до пункта, где она выступала, а прощались в воскресенье вечером. Чтобы снова встретиться и снова проститься через неделю. Правда, когда Анна выезжала за рубеж, разлуки становились долгими, но она часто звонила ему из Москвы и Берлина, из Парижа (этот разговор она запомнила, пришлось заплатить за него чуть ли не треть заработанных денег) и из Вены...
Поездка в Австрию была памятной: она пела на ответственном музыкальном фестивале, пела, как ей самой казалось, хорошо, с подъемом. Зал гремел от аплодисментов. Решение жюри было неожиданным: первое место присудили довольно средней канадской певице, второе - ничем не примечательной певице из Греции. Анна оказалась на третьем! Ее не столько поздравляли, сколько выражали соболезнования. Подвыпивший журналист из ФРГ сказал сущую правду:
- Тут кое-кто ненавидит поляков. Да еще поляков-коммунистов! Если бы Карузо был из коммунистической Польши, он бы получил в Вене шестнадцатое место! Так что у вас несомненный успех...
Но Анна не испытывала ни горечи, ни обиды. Она от души забавлялась, ловя на себе недоброжелательные взгляды членов организационного комитета, отвечая на их прохладную вежливость совсем уж ледяной церемонностью. Даже придумала себе еще одну забаву, извлекая из нее максимум удовольствия: довольно сносно владея немецким, она тем не менее всякий раз неукоснительно требовала переводчика и объяснялась по-польски только через него...
Всякий раз в Варшаву Анна возвращалась с томительной надеждой. Уже полтора года в городском Народном совете лежало ее заявление с просьбой предоставить ее семье отдельную квартиру. Заявление, скрепленное ходатайствами нескольких государственных учреждений. Там говорилось о ее больших заслугах, о необходимости создать для нее нормальные условия, которые могли бы способствовать дальнейшему совершенствованию ее таланта... Но бумаги по-прежнему пересылались из одной инстанции в другую.
Один ответственный чиновник Министерства культуры сообщил Анне, что решение ее вопроса вот-вот близится к развязке. Он пригласил Анну поужинать с ним в "Бристоле". Возбужденный и радостный, он озирался по сторонам, ловя на себе восторженные взгляды варшавских ловеласов: "Ай да счастливчик! Ужинает в обществе Анны Герман!" С некоторых пор Анна не любила больших ресторанов: ее раздражали постоянные оглядывания незнакомых людей и даже идущие от чистого сердца знаки внимания. Вот и сегодня официант едва успевал ставить на их столик дорогие напитки и роскошные коробки конфет, посланные богатыми посетителями "Бристоля".
"Сейчас, - думала Аня с горечью, - все разъедутся по своим домам, хорошим или плохим, однако по своим. А я, как вечный странник, поплетусь в гостиницу. Пусть роскошную, с ванной, горячей водой, цветным телевизором, но гостиницу..."
