Сколько свет стоит, никто еще не видывал более гостеприимного тюремщика. Воспоминания… этот же надзиратель был здесь и в 1943 году. Анна-Мария хорошо его знала, так как бывала у него дома под видом инспектора социального обеспечения; впрочем, положение инспектора не давало ей право ни посещать надзирателя, ни передавать через него — за определенную мзду, конечно, — письма и посылки заключенным. Знал он или не знал, что именно она подсыпала снотворное остальным сторожам — он в тот день не дежурил — и что именно Жозеф стукнул по голове того из них, который никак не хотел засыпать? Надзирателя очень растрогала встреча с «дамочкой», он обрадовался ей, как живому Свидетелю своего потворства заключенным — участникам Сопротивления. Не то чтобы это было ему особенно необходимо сейчас, дело его давным-давно улажено: его ведь оставили на том же месте… Анна-Мария опять прошла за эту решетку… Она была сильно взволнована. Женщины, ожидавшие, когда их впустят — был день свидания, — недружелюбно смотрели на нее. У них там сидели мужья, а она, видно, находится по другую сторону баррикады…
— Ну как, мосье Камилл, — спросила Анна-Мария, проходя за решетку, — какие перемены в доме? Как вам нравятся ваши новые клиенты?
Несмотря на форму и связку ключей, мосье Камилл улыбался, как самый обыкновенный человек, и это казалось не менее странным, чем звонок у решетки. Анна-Мария никак не могла привыкнуть к мысли, что тюремщик — такой же человек, как все, хотя видела его жену, его буфет, его сад. Все-таки он оставался для нее лишь цепным псом, выдрессированным для того, чтобы в случае надобности бросаться на тех, кого он сторожит. Тем не менее она пожала руку надзирателю, как делала это и прежде: теперь, так же как тогда, он мог ей пригодиться.
— Я заехала к вам по дороге, — сказала Анна-Мария. — Воспоминания, сами понимаете…
— Пожалуйста, мадам, сколько угодно! Это против правил, но для вас закон никогда не был писан, а? Входите, будьте так любезны…
Сводчатый широкий коридор, по которому вел ее мосье Камилл, был выложен каменными плитками, но в помещении, куда они вошли, почти ничего не осталось от феодального замка; оно смахивало, особенно своим пыльным архивом, не то на полицейское управление, не то на нотариальную контору. Посреди комнаты, в синей блузе, стоял с узлом под мышкой рабочий; рядом с ним — жандарм. Рабочему было жарко, светлые волосы его слиплись от пота, глаза влажно блестели от волнения. Надзиратель попросил Анну-Марию подождать немножко, он сейчас вернется. Анна-Мария присела на единственный стул.
— Мадам, — внезапно обратился к ней рабочий, и жандарм немедленно шагнул к нему, — скажите, слыханное ли дело — сажать человека за кражу велосипеда, совершенную в тысяча девятьсот сорок третьем году.
— Молчать! — рявкнул жандарм.
— Пусть говорит, — сухо приказала Анна-Мария, и жандарм, насупившись, замолчал, видимо не зная, как быть: кто она такая? Имеет она право приказывать ему или нет?
Рабочий подошел к Анне-Марии поближе:
— В сорок третьем году меня, видите ли, судили в Гренобле за кражу велосипеда… А что худого в том, что я взял у боша французский велосипед?.. Я очень торопился, и он был мне нужен, поверьте, не для прогулки! И влип… счастье еще, что при мне не оказалось ничего предосудительного! Они посадили меня в гренобльскую тюрьму. Но через неделю дал тягу… А теперь, оказывается, я должен отбыть срок! Восемнадцать месяцев! Разыскали и взяли меня — у меня же дома!
— Кто подал жалобы? — спросила Анна-Мария.
— Никто. Дело возобновилось само собой…
Вернулся надзиратель.
— Пойдем? — спросил он.
Рабочий бросил на Анну-Марию отчаянный взгляд, словно видел в ней последний якорь спасения. Она спросила, как его имя: Жак Дерье.
— До свиданья, Жак, — сказала Анна-Мария, — не думаю, чтобы вам пришлось просидеть здесь восемнадцать месяцев.
— Как вас называть теперь? — осведомился надзиратель, открывая перед ней дверь. — Мадам Белланже? У нас тут все покрасили, почистили, мадам Белланже, не узнать!
Анна-Мария следовала за надзирателем. В длинном коридоре бывшего замка заключенные красили стены. Если бы не бритые головы, их можно было бы принять за самых обыкновенных маляров. Камилл открыл дверь слева; по стенной росписи религиозного содержания — отвратительная мазня одного из заключенных — можно было догадаться, что здесь будет часовня. Тем не менее уборные были на прежнем месте, совсем рядом, как и раньше, когда здесь помещалась столовая для тюремной охраны. Вот в этих-то уборных и прятался Рауль, пока Анна-Мария отпирала камеры ключом, отобранным Жозефом у надзирателя. У Рауля было оружие, но к нему не пришлось прибегнуть, все сошло гладко. Они вышли через двери покойницкой, которые выломал Пьер снаружи.
— Я всегда был уверен, — сказал Камилл, — что парни, устроившие побег двадцати, были подучены вами, мадам Белланже.
— Ну что вы! — сказала Анна-Мария, оглядывая помещение. — Все было бы хорошо, но в вашей часовне воняет…
