Откуда-то слабо и вместе с тем отчетливо доносился звонок, уже слышанный Анной-Марией. Генерал отошел от стены и вытащил из кармана плоскую флягу.
— Виски, — пояснил он, — но у меня всего один стакан. Обойдемся?
— Обойдемся… Как вы вошли? Через дверь кабинета «его величества» вы войти не могли — я заперла ее на ключ.
— Я прошел прямо в вашу спальню! Потайной коридорчик, потайная дверца, ведущая, как и положено, в спальню принца или его величества, не могу сказать. Не знаю, сумели ли вы ночью оценить всю уродливость этого замка. Смехотворная подделка — средневековье, состряпанное в девятнадцатом веке… Лишь кое-где попадается действительно прекрасная мебель и великолепные доспехи.
Снова раздался звонок. Они умолкли, прислушиваясь. Лампа, спрятанная под кружевными оборками абажура, слабо освещала гостиную.
— С тех пор как я с вами познакомился, со мной творится что-то странное, — сказал генерал. — В тысяча девятьсот сорок втором году я пережил сочельник, который был и навсегда останется самым прекрасным днем в моей жизни… Случилось это в Авиньоне, моем родном городе, и женщину звали Жюльеттой[29]. С тех пор как я познакомился с вами, я непрестанно думаю о ней. Не потому, что вы похожи на нее… Она была еще совсем молоденькой девушкой, а вы — женщина… При всей своей красоте Жюльетта была такой ясной и простодушной, что любой мужчина глядел на нее с умилением. Вы же притягиваете, как омут, перед вами останавливаешься, как на краю пропасти. Но в вас есть что-то общее с Жюльеттой: чувство долга, без всякой рисовки, настолько естественное для вас, что вы его сами не замечаете.
— Откуда вы это взяли?
— Мне отчасти известна ваша история, история «Барышни».
Наступило молчание, глубокое, как море. Умолк даже звонок потайного телефона. Генерал налил виски, завинтил крышку плоской фляжки и протянул стакан Анне-Марии.
— Я потерял следы Жюльетты, — сказал он, — не везет мне. Возможно, ее схватили немцы, возможно, она погибла где-нибудь здесь, в лагере, или они просто убили ее…
Генерал поднялся и стал расхаживать в полумраке маленькой небесно-голубой гостиной. Его движения были так быстры и порывисты, что, казалось, вот-вот он опрокинет эти кресла, но, как чистокровный скакун, он брал препятствия, не задевая их. За занавесями, которые раздувал ветер, виднелось черное небо, все в серебряных гвоздиках звезд.
— Жюльетта была слишком хороша собой, ее нельзя было не заметить… Первый раз она ускользнула от немцев, потому что эта девушка была воплощением мужества и женственности… Как и вы, мадам, точно так же, как и вы… Не знаю, бывали ли вы в Лионе… Жюльетта проскользнула у них между пальцами и словно иголка затерялась в темных лабиринтах лионских проходных дворов, «трабулей», как их там называют. Куда она пропала? Где она? — Генерал опустился на маленькую скамеечку у ног Анны-Марии. — Жюльетта появилась у меня, в нашем старом авиньонском доме в сочельник… Ее прислали с заданием. Она пришла ко мне, как ребенок, который доверчиво протягивает руку чужому человеку… Но она была изворотлива и хитра, как котенок, как индианка из племени сиу, и могла без всякого ущерба пройти там, где никто другой не прошел бы. Она была чиста, как рождественский снег, и соблазнительна, как… как вы…
Худощавый смуглый генерал с орлиным профилем, похожий на арабского всадника, скосил глаза в ее сторону. В мертвой тишине зазвонил телефон. Анна-Мария слушала панегирик незнакомке, произнесенный человеком, который сидел у ее ног в этой нелепой небесно-голубой гостиной. Немецкая ночь… И внезапно она остро ощутила существование миллионов мужчин и женщин, барахтающихся в бездне поражения. А воин у ее ног, и сама она, оба они — победители. В огромном немецком замке, в огромном замке бошей, мужчина и женщина, легко уязвимые, смертные… Генерал взял ее руки, он покрывал их поцелуями. Как трудно понять самые обычные вещи в этом фантастическом мире… Она попыталась отнять руки.
— Не надо сопротивляться, — сказал генерал, словно отдавая приказ.
Анна-Мария не сопротивлялась, так было проще. Завести любовника оказалось совсем просто.
Она лежала, прижавшись щекой к плюшевой подушке, и слушала, как генерал переставил стул, отдернул занавеску… Вместе с лунным светом в комнату влился свежий воздух. Слегка повернув голову, Анна-Мария увидела у окна силуэт генерала, воина, победителя. Она боялась шевельнуться; так во время шторма на корабле заставляешь себя лежать спокойно, чтобы неосторожным движением не вызвать приступа морской болезни… Она решила завести любовника и завела: на что же ей жаловаться? Впрочем, она не жаловалась, она только боялась толчка извне, от которого сразу станет ясно, какие чувства шевелятся в груди.
— Небо, — донесся до нее голос генерала, — небо над Авиньоном…
