– Теляковский служил в лейб-гвардии Конного полка, был полковником. А в последние годы управлял московскими театрами. Только хватит ли кавалерийского упрямства с Матильдой Феликсовной справиться?
Трефилова поморщилась:
– Если Кшесинская своих покровителей привлечет, то и барону Фредериксу в отставку уходить придется, а не только Теляковскому.
Она права, Кшесинской благоволили все Романовы, если пожалуется хотя бы Великому князю Владимиру Александровичу, который балету главный покровитель, то и министру Двора барону Фредериксу не поздоровится.
Театр притих в ожидании новых баталий между примами и премьерами, с одной стороны, и новым директором – с другой. Сочувственно вздыхали:
– Волконский уж на что дипломат был, а с балеринами да актрисами поладить не сумел.
Вздыхали, но втайне ждали – кто кого?
Ветер перемен уже чувствовался за кулисами Мариинки, где даже сквозняки неспособны разогнать вековую пыль.
Почему-то радовался Фокин. На вопрос Ани, чему именно, блестя глазами, пояснил:
– Сергея Дягилева могут поставить петербургскими театрами руководить. А что, Теляковский все может!
– И что?
– Мир искусства верх возьмет, значит, старому всему крах!
Это Павловой не нравилось совсем, хотя бунтарский дух захватил и ее.
У бывшего кавалерийского полковника Теляковского хватило ума и выдержки не рушить ничего до основания и никого не увольнять, но особенно зарвавшихся прим он в порядок все же привел. Или ему показалось, что привел…
В ведении Теляковского был не только балет и даже не только Мариинский театр – еще Александринский, Эрмитажный и московские театры, в том числе главный соперник Мариинки – Большой.
Удивительно, но смертельного противостояния с Кшесинской у Теляковского не случилось, возможно, тому причиной новое состояние и положение Матильды Феликсовны, а также удивительное для кавалерийского полковника умение поступать дипломатично.
– Аня, смотри, – прошептала Люба Петипа, кивая в сторону Матильды Кшесинской.
Павлова посмотрела, но ничего не увидела, прима, как всегда, великолепна. Завистники могли сколько угодно твердить, что все ее заслуги из области амурных с Великими князьями, но на сцене Кшесинская действительно была лучшей.
– Ну, посмотри же! – настаивала Любовь.
Павлова с младшей дочерью Мариуса Ивановича близко не дружила, но они учились в одном классе, вместе стояли у палки, вместе пришли в театр. И все же Петипа вела себя немного странно.
– Она беременна!
– Кшесинская? – изумилась Анна. – Не может быть!
Люба только хихикнула и умчалась с довольным видом.
Павлова невольно пригляделась к Матильде Кшесинской. Что-то в ее жестах, в том, как она держала руки у талии, словно оберегая свой живот, подтверждало догадку Любы. Так женщины берегут будущее дитя с первых минут, как только узнают о его зарождении, даже если сам живот пока незаметен.
Анна вспомнила, что Кшесинская в последние недели и впрямь не пила вина и шампанского, но танцевать-то не прекратила.
Павлова так задумалась, что едва не пропустила свой выход. Конечно, на репетиции, к тому же рядовой, это не наказуемо, но она сама терпеть не могла, когда кто-то срывал работу остальных.
– Что это с тобой? – шепотом поинтересовался Фокин, помогая ей крутиться.
– Нет, ничего. Все в порядке, Миша.
– Заболела?
– Говорю, что нет!
Поинтересовалась и Кшесинская:
– Аннушка, ты не больна?
– Нет, Матильда Феликсовна, просто задумалась.
– О чем?
– О детстве, – соврала Павлова и тут же заработала замечание.
– Аня, ты врать не умеешь. Зайди ко мне сегодня вечером. Нам нужно поговорить.
Опять будет сводить с Великим князем Борисом Владимировичем! – раздраженно подумала Анна, но кивнула:
– Приду.
В Мариинке, как и любом другом театре, к новеньким относились по-разному.
Здесь строго соблюдалась не только субординация (за этим следили все сверху донизу), но и правило старшего по возрасту. Как и в училище, младшие обращались к старшим на «вы», а старшие к младшим на «ты».
Это же касалось права делать замечания: простоявшие у воды артистки кордебалета предпенсионного возраста считали себя вправе сделать замечание молодой Преображенской или Трефиловой, мол, руки не так держишь, ленты на пуантах небрежно завязала… И те послушно перевязывали.
Не делали замечаний только Кшесинской.
Замечания новеньким делали не все, были те, кто считал ниже собственного достоинства вообще смотреть на молодняк. Но большинство не упускало случая обсудить и осудить «нынешнее поколение», мол, «вот в наше время…». Павлова однажды не сдержалась и продолжила:
– Да, в древности все иначе было.
Хорошо, что та, которой этот язвительный комментарий был адресован, не отличалась хорошим слухом. Правда, услышал Гердт и от души посмеялся.
Кшесинская вела себя иначе, она приветствовала молодняк, приглашала к себе домой, угощала чаем, показывала подарки и иногда даже передаривала. Относилась ко всем ровно и доброжелательно, но выделяла самых перспективных.
Павлова быстро попала в это число и стала бывать в доме Кшесинской тогда еще, на Английском проспекте. Потом прима построила себе роскошный особняк на Кронверкской, но туда Анне входа уже не было.
