— Хочу узнать, насколько здесь глубоко, прежде чем гасить фонари, — говорит он. На его лице широкая улыбка: он знает, что мы в безопасности.
С гордо поднятой головой он стоит за штурвалом, проводя нас по самому, быть может, сложному и рискованному пути в своей жизни. Дорогой Николай Исаакович, ты доказываешь свою ценность для компании. Как бы мне хотелось, чтобы главный правитель Баранов стал свидетелем твоего мастерства! Я крепко сжимаю Жучку, пока она не начинает вырываться.
Однако ветер и волны славятся своей непредсказуемостью. Глупо с моей стороны было забыть об этом.
Со стоном и треском у нас ломается фок-рея.
Двадцать две пары глаз взлетают, притянутые шумом. Кусок реи болтается, держась лишь на тонкой щепке. Только что раздувавшийся парус упал и беспомощно трепыхается.
Такелажник Собачников несется к мачте и начинает карабкаться на нее, как паук.
— Стой! Оставь! — кричит Тимофей Осипович. — Тут уже ничего не попишешь. У нас нет запасной.
Бриг должен был стать на якорь несколько дней назад, чтобы команда могла высадиться на берег и пополнить наши запасы. Нужно было набрать свежей воды в бочки. Промышленники должны были взять Жучку на охоту и поймать уток или, если повезет, оленя. Еще Николай Исаакович хотел, чтобы они заготовили древесины, которую можно было бы использовать для замены сломанной мачты или реи. Но в тот день погода не позволила нам подойти к берегу. На следующий — не нашлось подходящего места, где можно было бы бросить якорь. Не помню, что случилось на третий день. Воды в бочках становилось все меньше, но положение еще не казалось отчаянным. А потом мы попали в штиль.
— Но… — подает голос Джон Уильямс. — Мы не можем лавировать без этого паруса!
— Наша судьба предрешена, — объявляет Тимофей Осипович. В кои-то веки в его голосе не слышно насмешки.
Команда доблестно сражается. Под руководством моего мужа они пытаются управлять парусами, насколько это возможно, а Тимофей Осипович подбадривает их и раздает советы. Но даже я, нисколько не разбирающаяся в моряцком деле, вижу, что все бесполезно. Без фока мы можем плыть только в одном направлении. Волны постепенно прибивают нас к берегу.
Когда утро в разгаре, нас поднимает огромный вал — самый мощный за все утро. Мы поднимаемся, поднимаемся и — замираем. Бриг кренится. Муж застывает, вцепившись в штурвал. Старый Яков снимает шапку и крестится. Затем волна ухает вниз. Бриг мягко опускается. Корпус трется о песок. Судно останавливается. Судьба настигла нас.
Безо всякого шума. Без драматизма. Наше плавание просто подошло к концу.
Жучка радостно тявкает, возможно, от счастья — наконец перестало качать.
Но ее радость преждевременна. Море, завершив свой вдох, выдыхает. Волны бьют в борт. Бриг кренится. Палубу заливает вода. Я вздрагиваю, когда меня окатывает. Затем волны отступают, и бриг выравнивается. Спустя мгновение — еще удар. Наше судно стонет. Как бы мне хотелось, чтобы воде хватило сил снять нас с песчаного насеста и вынести обратно в море. Но, увы, этого не происходит.
Затем в корабль одна за другой бьют две ужасные волны. Меж ними нет затишья, позволившего бы перевести дух. Бриг кренится в сторону берега под таким опасным углом, что меня охватывает уверенность: сейчас опрокинемся. Я прижимаюсь к фок-мачте и держусь изо всех сил. Когда волны отступают, корабль кренится в другую сторону. Бедный Яков поскальзывается на мокром полу и падает. Его шапка отлетает. Он скользит по палубе, пока он не врезается в фальшборт. Собачников подбегает к нему, помогает подняться и подает шапку.
Николай Исаакович должен отдать приказ, но вместо этого цепляется за штурвал, как сомнамбула: глаза открыты, но смотрят пустым взглядом.
— Капитан! — кричит Тимофей Осипович.
Одно его слово выдергивает Николая Исааковича из ступора. Он обводит взглядом вопросительные лица на палубе и трясет головой, будто отгоняет сновидение. Его растерянность исчезает, сменившись властностью, которой он, должно быть, научился в морской академии.
Он зовет Ивана Курмачева, корабельного плотника.
— В трюме есть вода?
Курмачев скрывается под палубой так быстро, как только позволяет ему возраст. Его шаги грохочут на лестнице.
Затем муж обращается к Тимофею Осиповичу.
— Где мы, во имя всего святого?
— К северу от острова Разрушения, — отвечает тот.
— Знаю, — с раздражением бросает муж. — У этого места есть название?
Тимофей Осипович медленно качает головой.
— Возможно. Проверьте свои карты.
В этот миг Курмачев с грохотом взлетает по лестнице.
— Капитан! Течь! — кричит он, хрипло и тяжело дыша.
— Сколько у нас времени?
— Немного.
— Тогда выбора нет. Мы должны покинуть корабль, — говорит муж. Но, противореча собственным словам, снова хватается за штурвал. Остальные ведут себя так же странно. И дальше держатся кто за фальшборт, кто за мачту.
— Покинуть корабль! — повторяет он.
И снова никто не двигается с места.
Вмешивается Тимофей Осипович.
— Сначала ружья и порох, — командует он. — Держите порох сухим.
— Мы не можем спустить шлюпку при таких волнах, — говорит Котельников.
