– Будь послушной девочкой, – улыбается он.
У него угловатое лицо и хорошие зубы. На щеках щетина, на лбу большие залысины. Остатки рыжеватых волос зализаны назад.
– Умница, – шепчет он, поднимая палец к ее лицу. Она отшатывается и взлетает по лестнице, но это не выглядит бегством. Это отношение.
«Это моя девушка», – думаю я и тут вспоминаю, что я в круге. Интересно, сколько моих мыслей и чувств течет сквозь сознание Томаса? Я слышу, как капает Аннино платье внутри круга, и чувствую, как по мере развития сцены ее начинает бить дрожь.
Я неотрывно гляжу на мужчину – будущего Анниного отчима. Он улыбается сам себе, а когда дверь ее комнаты на втором этаже захлопывается, сует руку за пазуху и вытаскивает комок белой ткани. Я не понимаю, что это, пока он не подносит его к носу. Это платье, сшитое ею для бала. Платье, в котором она умерла.
«Гнусный извращенец», – думает Томас у нас в головах.
Стискиваю кулаки. Меня подмывает броситься на урода, хотя я знаю, что наблюдаю события шестидесятилетней давности. Смотрю как ленту в проекторе. Я ничего не могу там изменить.
Время смещается вперед, свет меняется. Лампа вроде горит ярче, фигуры мелькают темными размытыми сгустками. Слышны разные звуки, приглушенные разговоры и споры. Мои чувства не успевают за ними.
У подножия лестницы стоит женщина. На ней суровое черное платье, на вид ужасно шершавое. Волосы забраны в тугой пучок. Она смотрит на второй этаж, поэтому лица ее мне не видно. Но я вижу, что в одной руке она держит Аннино белое платье и трясет им вверх-вниз, а в другой стискивает четки.
Скорее чувствую, чем слышу, как принюхивается Томас. У него дергается щека – он что-то уловил.
«Сила, – думает он. – Черная сила».
Я не понимаю, что он имеет в виду. Гадать некогда.
– Анна! – кричит женщина, и Анна появляется, выходя из коридора на верхней площадке.
– Да, мама?
Ее мать сжимает платье в кулаке:
– Это что такое?
У Анны потрясенный вид. Она хватается за перила:
– Где ты это взяла? Как ты его нашла?
– Оно было у нее в комнате. – Опять он, выходит из кухни. – Я слышал, как она говорила, что работает над ним. Я забрал его ради ее же блага.
– Это правда? – вопрошает ее мать. – И что это значит?
– Это для бала, мама, – сердито говорит Анна. – Для школьного бала.
– Это? – Ее мать поднимает платье и расправляет его обеими руками. – Это для бала? – Она трясет платьем в воздухе. – Шлюха! Ты не пойдешь на танцы! Испорченная девчонка! Ты не выйдешь из этого дома!
С верхней площадки доносится мягкий и ласковый голос. Смуглая женщина с заплетенными в косу длинными черными волосами берет Анну за плечи. Должно быть, это Мария, Аннина подруга, портниха, оставившая в Испании собственную дочь.
– Не гневайтесь, миссис Корлов, – быстро говорит Мария. – Я ей помогаю. Это была моя идея. Что-то красивое.
– Ты! – выплевывает миссис Корлов. – Ты только хуже сделала. Нашептываешь свою испанскую грязь моей дочери в уши. С тех пор как ты приехала, она стала своевольничать. Гордая стала. Я больше не потерплю, чтоб ты ей нашептывала. Вон из этого дома!
– Нет! – кричит Анна.
Мужчина делает шаг к своей невесте.
– Мальвина, – говорит он, – нам не стоит терять постояльцев.
– Цыц, Элиас! – рявкает Мальвина.
Начинаю понимать, почему Анна не могла просто рассказать матери, какие цели преследует Элиас.
Сцена ускоряется. Я скорее чувствую, нежели вижу происходящее. Мальвина швыряет Анне платье и приказывает ей сжечь его. Она бьет дочь по щеке, когда та пытается убедить ее позволить Марии остаться. Анна плачет – но только Анна в воспоминаниях. Настоящая Анна шипит, наблюдая, ее черная кровь кипит. Вот бы смешать их обеих.
Время бежит вперед, мои глаза и уши напрягаются, пытаясь уследить за Марией. Она уходит с одним лишь чемоданчиком. Я слышу, как Анна спрашивает, что та собирается делать, умоляя ее поселиться поблизости. А затем все лампы, кроме одной, гаснут, снаружи за окнами темно.
Мальвина и Элиас в гостиной. Мальвина вяжет что-то из темно-синей пряжи, а Элиас читает газету, попыхивая трубкой. Вид у них несчастный даже за приятными вечерними занятиями. Лица вялые и скучающие, рты сжаты в тонкие угрюмые линии. Понятия не имею, как в данном случае происходило ухаживание, но наверняка так же интересно, как боулинг по телевизору. Мое сознание тянется к Анне – все наши сознания тянутся к Анне, – и, словно призванная нами, она спускается по лестнице.
Странное ощущение: хочется зажмуриться, но при этом невозможно отвести взгляд. На ней белое платье. То самое платье, в котором она умерла, но сейчас оно выглядит не так, как тогда.
Стоя у подножия лестницы, с матерчатой сумкой в руках, эта девушка наблюдает за удивленными и все более разъяренными лицами Мальвины и Элиаса – она невероятно живая. Плечи прямые и сильные, темные волосы замершими волнами спадают по спине. Она поднимает подбородок. Мне хотелось бы увидеть ее глаза, ведь я знаю, что в них печаль и победа.
– Что ты, по-твоему, делаешь? – вопрошает Мальвина.
