– О, да, Стернутейтор. Там было так хорошо! Даже самые первые старатели полюбили это место, я думаю, хотя, конечно, они хотели бы вернуться к своим семьям. Но там много еды и воды и есть много занятий. У нас оказалось множество книг хичи и свыше ста Древних Предков хичи, с которыми можно поговорить. Они научили нас пользоваться капсулами, – гордо сказала девочка.
Снизи коснулся пальцем ее капсулы и почувствовал теплое присутствие в нем.
– Твои Предки очень хорошие, – сказал он.
– Спасибо, – серьезно ответила она.
– Но твоя капсула гораздо меньше моей, – добавил он.
– О, да. Нам ведь не нужны микроволны. У нас капсулы только для Предков. Мой отец говорит, что мы многому должны научиться у хичи – конечно, сначала изучаешь язык.
– Спасибо, – в свою очередь сказал Снизи. Он не очень понимал, за что благодарит, но так ему показалось вежливо.
Но Гарольду было не до вежливости.
– Мы можем научиться у хичи только быть трусами, – сказал он. – А этому мы учиться не будем!
Снизи почувствовал, как напряглись мышцы у него на плечах. Эмоции хичи совсем не такие, как у людей, но даже хичи может ощущать раздражение. Снизи неуверенно сказал:
– Я не хочу, чтобы ты называл меня трусом, Гарольд.
Гарольд упрямо ответил:
– О, я говорю не о тебе лично, Допи, но ты ведь, как и я, хорошо знаешь, что сделали хичи. Они убежали и спрятались.
– Я не хочу, чтобы ты звал меня Допи.
Гарольд вскочил на ноги.
– И что ты для этого сделаешь? – насмешливо спросил он.
Снизи встал медленнее, удивляясь самому себе. В этой мрачной пальмовой роще ему стало неспокойно, и он начинал дрожать и по другой причине.
– Скажу тебе, что меня неправильно называть так. Больше никто этого не делает.
– Но никто и не знает тебя, как я, – упрямо ответил Гарольд. Снизи догадался, что чувства мальчика каким-то образом задеты. Слово «ревность» не приходило ему в голову. Гарольд поднял руки, сжал кулаки. Снизи удивился. Он как будто собирается драться!
Наверно, он будет драться. И, наверно, Снизи придется отвечать. Хичи обычно не применяют насилие друг к другу, но Снизи очень юный хичи и не такой цивилизованный, каким будет через десять-двадцать лет.
То, что их остановило, не имело никакого отношения к цивилизации. Остановила их Онико. Она испустила сдавленный звук, с отвращением посмотрела на орех в руке и отбросила его в сторону.
– О, Боже, – сдавленно сказала она, и ее начало обильно рвать.
Когда мальчики доставили ее в школу, машина-учитель, обладавшая, помимо прочего, и медицинскими познаниями, упрекнула их за то, что они позволили девочки выпить так много непривычного сока. В наказание им пришлось отвести ее домой и оставаться с ней до возвращения родителей.
Поэтому и Гарольд и Снизи опоздали на ужин.
– Не можешь быстрее? – жаловался Гарольд, спускаясь вслед за Снизи по шахте. – Меня нашлепают!
Снизи и так торопился, как мог, перехватывая руками уходящий вниз кабель. Он не боялся, что его нашлепают. Его родители не в состоянии ударить ребенка, но ему не терпелось увидеться с ними. Хотелось задать вопросы. И идя торопливо по коридору к перекрестку, за которым находились их квартиры: Снизи направо, Гарольда налево, Снизи формулировал в голове эти вопросы.
И тут же они застыли. Снизи зашипел от удивления. Гарольд простонал:
– О, дерьмо!
Оба услышали пронзительный электронный вопль, который, казалось, проникает в самый мозг. И тут же трижды погасли и вспыхнули огни на потолке. Сразу проснулись все машины-рабочие:
– Учение! – крикнула ближайшая из Них мальчикам. – Немедленно займите положение для отдыха! Опустошите сознание! Лежите неподвижно! Это Учение!
Хотел бы я уметь лучше разговаривать с плотскими людьми.
Мне бы хотелось рассказать о Снизи, и Онико, и о Колесе, как я сам все это испытываю. Не хочу сказать, что я все это испытал непосредственно. Это не так. Меня там не было. Но все равно что я там был, потому что все происходящее на Колесе, как и все происходящее в Галактике, записывается где-то в гигабитном пространстве и всегда доступно для тех, кто расширился. Подобно мне.
Итак, в определенном смысле я был там. (Или «был» там). Но получая доступ именно к этому банку данных, я одновременно занимался сорока восемью другими делами, некоторые из них интересные, другие важные, а некоторые – просто копошение вокруг печалей и сожалений у меня в голове, чем я занимаюсь постоянно. Не знаю, как передать все это.
Не хочу сказать, что я не обращал внимания на историю детей. Наоборот, обращал. Она меня тронула. В детской храбрости есть что-то бесконечно трогательное, во всяком случае для меня.
Я не имею в виду физическую храбрость, когда обзываются и дерутся кулаками. Как в тот раз, когда Снизи стоял перед Гарольдом, хотя это очень храбро для мальчика хичи. Я имею в виду то, как ребенок встречает подлинную опасность, иногда непреодолимую и непобедимую опасность. Это так же тщетно, безнадежно и трогательно, как вызывающее мяуканье двухнедельного котенка перед сорвавшимся с привязи быком. На меня это очень действует.
