– И что же? – спросил Хеймат, который уже начал думать, может ли присутствие другого заключенного разогнать скуку или усилить ее.
– Дело в гордости без башмаков, Берп. Я усвоил это от дела...
Хеймат сказал:
– Послушай, Бейсил, я рад видеть тебя и все такое, но тебе не нужно...
– Терпение, Берп! Если у тебя есть гордость, должно быть и терпение. Так учил меня дед. Он тоже был descamicado – безбашмачник, босяк. Когда построили этот мост, установили плату за проход. Два цента... но только для богатых. Для тех, кто ходит в обуви. Босые проходили бесплатно. Но богатые в обуви, они ведь не глупцы; они снимали обувь, прятали ее, переходили и снова надевали на другой стороне.
Хеймат начинал сердиться.
– Но у твоего деда не было башмаков?
– Не было, зато была гордость. Как у тебя. Как у меня. Поэтому он поджидал у моста человека в обуви, одалживал у него обувь, чтобы пройти и заплатить свои два цента. Так, чтобы сохранить гордость. Понимаешь, что я говорю, Берп? Гордость обходится дорого. Нам она стоила очень дорого.
Я хотел бы перейти к рассказу о детях, потому что это очень трогательно; но я не могу перестать рассказывать о Хеймате и Бейсингстоуке, однако по совсем другой причине. Если когда-либо мне были ненавистны два человека, то именно они. Это привлекательность ужасного.
Когда Сирил Бейсингстоук присоединился к Берпу Хеймату, дети на Колесе узнали, что их эвакуируют. Это сообщение появилось в новостях. И Бейсингстоук, и Хеймат заинтересовались. Возможно, их привлекал Враг, а может, просто конфликт. (Гордость за человеческую расу? Негодование против нее за то, что посадила их в тюрьму?) Но у них были и другие конфликты, в том числе друг с другом. Ибо ни Хеймат, ни Бейсингстоук не очень высоко ценили общество друг друга.
В сущности им было скучно друг с другом. Когда Хеймат заставал Бейсингстоука дремлющим перед экраном ПВ с видами Кюрасао, Сан-Мартена или побережья Венесуэлы, он говорил:
– Почему ты позволяешь своему мозгу ржаветь? Я использую тюремное время! Учись чему-нибудь. Изучай языки, как я.
И действительно, каждые несколько лет он изучал новый язык; с тем временем, что было в его распоряжении, он уже бегло говорил на китайском, хичи, русском, тамильском, древнегреческом и еще на восьми языках.
– А с кем ты на них будешь говорить? – спрашивал Бейсингстоук, не отрывая взгляда от тропической сцены.
– Дело не в этом! Нужно держать мозг готовым!
Наконец Бейсингстоук отрывался от экрана и спрашивал:
– К чему готовым?
Если Бейсингстоуку надоедали вечные приставания Хеймата, Хеймат устал от бесконечных воспоминаний Бейсингстоука. Каждый раз как чернокожий начинал говорить, генерал уже знал, чем, он кончит.
– Когда я был маленьким... – начинал Бейсингстоук, и Хеймат насмешливо подхватывал:
– Вы были очень бедны.
– Да, Хеймат, очень. Мы продавали раковины туристам...
– Но это не приносило денег, потому что все соседи делали то же...
– Совершенно верно. Никаких денег. Поэтому мы, мальчишки, ловили игуану и искали туриста, чтобы продать ему. Конечно, никто из туристов не хотел игуану.
– Но иногда турист покупал, потому что ему становилось жаль вас.
– Да, покупал, и мы следили за ним, чтобы посмотреть, где он выпустит игуану, ловили ее и продавали снова.
– А потом вы ее съедали.
– Да, Берп. Игуана очень вкусная, как цыпленок. Я тебе уже рассказывал об этом?
Дело не просто в скуке. Каждый находил другого действующим на нервы. Бейсингстоук находил сексуальные привычки Хеймата отвратительными.
– Почему ты должен причинять боль этим штукам, Берп? Они ведь не живые!
– Потому что это доставляет мне удовольствие. О наших потребностях должны заботиться: это одно из них. И это не твое дело, Бейсил. На тебя не действует то, что эти грязные помои, что ты ешь, провоняли всю тюрьму.
– Но это одна из моих потребностей, Берп, – ответил Бейсингстоук. Он дал повару специальные указания, и их, разумеется, выполнили. Хеймат вынужден был признать, что кое-что из этих блюд совсем неплохо. Отвратительно выглядящий фрукт с великолепным вкусом. И моллюски, вообще божественные. Но кое-что просто ужасно. Особенно мерзкое зеленое желе из сушеной соленой трески с перцем и луком. У него вкус и запах точно как у баков для отбросов и ресторана с морскими блюдами, когда эти отбросы пролежали ночь. Называлось это блюдо чики, и если не было тухлой рыбы, его делали из чего-нибудь не менее отвратительного, вроде козлятины.
Хеймат пытался ослабить воздействие Бейсингстоука, познакомив его с Пернецким, но советский маршал даже не открыл глаза, тем более не заговорил с новеньким. Выйдя из тюремной больницы, Бейсингстоук сказал:
– Зачем он это делает, Берп? Он ведь явно в сознании.
– Я думаю, у него есть какой-то план бегства. Может, считает, что если и дальше будет притворяться спящим, его переведут в какую-нибудь другую больницу, за пределами тюрьмы, и тогда он сможет попытаться.
– Не переведут.
– Знаю, – ответил Хеймат, оглядываясь. – Ну, Сирил? Не хочешь ли сегодня еще немного осмотреться?
