Она сглатывает комок в горле. При мысли о цели она неизбежно вспоминает свой дневник. Он давал ей эту цель, даже оставаясь неуклюжими признаниями взрослеющей школьницы. Последняя невинная цель в жизни Анны.
— Помнишь, когда мы прятались, я вела дневник. Знаю, все думали, что это глупости. Девичьи каракули. Но для меня он был так важен. Он был совсем-совсем мой. — И это правда. Когда она теперь думает о нем, ощущение потери почти физическое. Точно она потеряла часть тела. Руку или ногу. — А теперь его больше нет. — Всех ее трудов. Всех этих слов. Сморгнув, она возвращает себя в реальность и проводит пальцами по волосам. — Иногда я чувствую огромную вину. Мама погибла. Сестра тоже. Столько смертей — а я горюю из-за стопки бумажек. Что это говорит обо мне, Беп? — спрашивает Анна. — Кто я после этого? — И в тот момент она искренне надеется получить ответ. Но ворота тут же закрываются. Анна слишком разоткровенничалась. На лице Беп появляется странное выражение. Она хмуро молчит, но в глубине ее взгляда кроется какое-то возбуждение.
— Что? — спрашивает ее Анна. — Что случилось, Беп?
Но Беп лишь качает головой.
— Меня ждет работа, прости, — объявляет она и выходит из комнаты.
Оставшись одна, Анна чувствует, как ее сокрушает чувство потери. Чувство тошноты поднимается из желудка, и ее рвет в раковину — так, что брызги желчи попадают на сигарету Беп. Анна потеряла способность находиться среди людей. Ей нужно заново учиться защите от них. И защите их от себя. Открыв кран, она отмывает раковину.
— Заткнись, — отвечает Анна. — Неужели ты не можешь… просто помолчать?
В коридоре она слышит тихое бормотание: отец говорит по телефону. Господин Кюглер открывает дверь конторы, видит ее и растерянно моргает.
— Анна? — спрашивает он, но она не останавливается и не поднимает глаз.
И тут перед ней вырастает книжный шкаф.
Всего-навсего потертый старый шкаф, сколоченный отцом Беп из старых досок. Сооружение на три полки, загнанное в угол у окна, забитое выгоревшими папками с отклеивающимися ярлыками, под которыми видны натеки засохшего клея. А над шкафом прямо на цветастые обои прикноплена старая карта.
А вот засов и шарнирный механизм скрыты от глаз. А еще скрыта деревянная дверь за шкафом. Все, что нужно — потянуть за надежно спрятанный шнур, сдвигающий засов, и шкаф отодвинется, потому что это не шкаф вовсе. А секретный ход.
Муши, мурлыча, трется о ее лодыжку, когда она вытягивает руку. Ее пальцы касаются шершавого дерева. Анна смотрит на полку, точно может видеть сквозь нее, но тут ее пугает чей-то голос, и она отдергивает руку.
— Анна?
Это не Марго, это Пим. Он застывает на полпути наверх и смотрит на Анну со слегка озабоченным видом. Не иначе как Кюглер сообщил ему, что дочка вышла из конторы. Пока Пим поднимается к ней, она не спускает с него глаз.
— Анна, — повторяет он, но тут же снова останавливается. Что-то заставляет его спуститься на ступеньку ниже, она это видит. — Знаешь, — начинает он спокойно и немного отстраненно, — там пусто. Немцы вывезли все. Мип рассказывала, что они подогнали фургон и вытащили все. Абсолютно все. Не осталось ни гвоздя.
Анна смотрит сперва на шкаф, потом на отца.
— Ты там был? — спрашивает она.
Его взгляд пуст.
— Да.
Муши сонно мяучит у шкафа.
— Я тоже хочу войти, — говорит она.
— Анна, нет. Ты уверена?
Сжав губы, она делает шаг вперед. Механизм за шкафом еще работает. Она тянет за шнур и слышит глухой щелчок засова. Шкаф плавно сдвигается, и она видит спрятанную за ним серо-зеленую дверь. Анна берется за ручку и, когда та открывается, за нее заглядывает Муши — заглядывает, но тут же стремглав несется вниз по лестнице, оставив Анну одну смотреть внутрь узкого короткого прохода. Быстро нагнувшись, она достает из трещины в полу маленькую горошину и зажимает в кулаке. Это всегда было работой Петера — таскать тяжелые мешки с сушеными бобами на кухню. Однажды он нес сорокапятикилограммовый мешок, а она, как обычно, его кокетливо поддразнивала — и тут мешок распоролся по шву. С громоподобным шумом на лестницу обрушилась лавина коричневых бобов. Анна по щиколотку в бобах стояла внизу и моргая смотрела на Петера. На узком мальчишеском лице отразилось потрясение. И вдруг он залился чистым, невинным смехом. Впоследствии при каждой уборке нет-нет да находили парочку закатившихся бобов.
