— Мамины братья уже там. Ты знал человека в Нью-Йорке, господина Штрауса, — поясняет она. — Почему мы не уехали туда, когда покинули Германию?
— Почему? — Пим поднимает брови. — Тогда казалось, в этом нет нужды. Ты должна понимать, Анна: когда мы уезжали, Гитлер только-только стал рейхсканцлером. За годы до появления малейшей угрозы войны. И в первую очередь нужно было работать и кормить семью. Вы с Марго были совсем маленькими. Ты вообще едва научилась ходить. Так что когда у дяди Эрика появилась возможность открыть отделение «Опекты» в Амстердаме, я ей воспользовался. — Он смотрит в пустоту. — Мы с твоей матерью и в самом деле рассматривали Америку — но она так далеко, за океаном. К тому же у американцев очень строгие иммиграционные квоты.
— Для евреев, — говорит она.
— Да, для евреев, — соглашается он.
Она сглатывает. Ощущает, как в груди растет жар.
— Ты когда-нибудь ненавидел весь мир, Пим? — Для нее это простой вопрос, но отца он, кажется, потряс. Пим отшатывается, не вставая со стула, точно пытаясь укрыться от ответа.
— Мир? Никогда. И за что?
— А я — да, — говорит ему Анна. — Иногда.
Пим скорбно смотрит на нее.
— Аннеке, — шепчет он. — Прошу тебя: если я хотя бы подумаю, что это правда, это разобьет мне сердце.
Проезжая на велосипеде мост через канал Сингел в сторону Розенграхта, Анна вспоминает ругательства, намалеванные на опоре моста. ДОЛОЙ ЖИДОВ! ЖИДЫ — НАША ЧУМА! Как и многое, они закрашены белой краской, но в ее памяти все еще живы. Но она предпочитает сосредоточиться на другом. На том, как напрягаются ее мышцы, когда она крутит педали. На прохладном ветерке, что ерошит ей волосы. На парне с волосами цвета соломы. Прикосновениях его пальцев к своей щеке. Соленом вкусе его губ перед тем, как она его укусила. Еще один велосипедист, обгоняя, звонит в звонок, прерывая ее мечтания, и она тут же тормозит, вцепившись в руль побелевшими пальцами.
Как будто она случайно приехала на велосипеде в недавнее прошлое.
Тощий человек без шляпы, с лысеющим затылком и нестриженой бородкой счищает желтую краску с двери: частички краски усыпали снег, но бранную надпись, которую он так тщится уничтожить, все еще можно прочитать: СМЕРТЬ ЖИДАМ.
Анна не сводит с нее глаз, застыв на месте. Ладони вспотели на руле, сердце бешено колотится, во рту — кислый вкус страха. Но отчего? Почему ее все еще возмущают эти мерзкие каракули?
Вывеска гласит: БУКИНИСТИЧЕСКИЙ МАГАЗИН НУСБАУМА. Убогое убранство, окна заклеены газетами или заколочены. Тощий бросил работу, чтобы отдышаться, и, кажется, заметил ее, потому что оборачивается, все еще тяжело хватая воздух.
— Прошу прощения, — улыбается он. — Могу я вам помочь?
Нет ответа.
— Вы — любительница почитать, — продолжает он. — Ищите хорошую книгу? — Она переводит взгляд на дверь, потом на него, потом снова на дверь. — Ах да, — говорит он. — Отчищаю тут эту писанину. Кто-то любит так пошутить, полагаю, — он слегка хмурится, но затем снова улыбается, хотя теперь его глаза изучают ее. — Если вы ищете книгу, прошу внутрь. Буду только рад посоветовать.
— Разве вы не собираетесь ничего делать? — спрашивает она.
— Делать? Как видите, я счищаю краску.
— Нет же, сделать? Позвонить в полицию. Пожимает плечами:
— А, полиция. Да что они сделают, право?
— Вы имеете в виду, потому что вы — еврей?
Он продолжает улыбаться, но глаза тускнеют.
— По-моему, я уже достаточно отскреб. Руки устали. Почему бы нам не зайти внутрь? Выпьем чаю, посмотрите магазин. Изнутри он куда симпатичнее, — признается хозяин.
Когда они входят, на двери звякает колокольчик. Внутри царит тот уютный, чуть отдающий плесенью, запах, какой за долгие годы вырабатывается в некоторых книжных лавках: слишком много книг на слишком тесном пространстве. Потирая руку, он зажигает плитку, стоящую на стуле у прилавка.
— Боюсь, ни молока, ни сахара у меня нет. Даже суррогатных. — Он говорит с Анной по-голландски, но она безошибочно угадывает резковатый берлинский акцент.
— Вы не вызываете полицию, потому что вы еврей?
— Нет, потому что не вижу смысла.
— Значит, вы позволите им уйти от ответа? Они портят ваше имущество!
— Кто-то измазал дверь краской. — Пожимает плечами. — Не то, за что следует казнить.
— Простите, просто…
Он поднимает брови:
— Что?
— Я тоже еврейка, — сообщает она.
Снова та же улыбка.
— Да, я догадался. Но не беспокойтесь. Это больше не преступление, — уверяет он и ласково, но вместе с тем оценивающе рассматривает Анну. — Мое имя Вернер Нусбаум, — говорит он и протягивает руку из-за прилавка. Анна недолго пялится на руку, но потом делает шаг вперед и пожимает ее.
— Господин Нусбаум, — повторяет она и пристально рассматривает его лицо. Длинный орлиный нос со слегка сплющенным кончиком. Мощный лоб, лысина на затылке, коротко остриженные кудрявые волосы и всклокоченные седоватые усы над вандейковской бородкой. Один глаз полузакрыт, точно устал смотреть на мир полностью распахнутым, но сам взгляд живой и пытливый.
— А ваше имя? — интересуется он.
— Меня, — отвечает она, — зовут Анна Франк.
