Русская Финляндия, 1920 год. Обитатели пансионата, открытого на бывшей даче, пытаются свыкнуться с положением эмигрантов и разобраться в личных взаимоотношениях. Случайно выясняется, что при прежних владельцах в дачном пруду нашли труп незнакомки. Полиция не сумела установить, кто она и как погибла. Ада и Денис решают докопаться до истины, не подозревая, что тем самым ставят под угрозу собственные жизни.
Снег, опадая с еловых лап, будто нарочно метил в лицо. Ада терла глаза мокрыми варежками, купленными в Гатчине накануне Февральской революции. Она носила их пятую зиму. Ноги проваливались в сугробы, подол платья заледенел, замедляя и без того небыстрый шаг. Слава богу, ночь выдалась ясной.
Если бы последние двое суток Ада была способна мыслить здраво, она бы наверняка признала всю абсурдность происходящего.
Владимир Федорович, неуклюжий в длинной шубе, тяжело дышал за ее плечом. Самодельные розвальни1 с контрабандным грузом они оставили на льду у пристани, благо ночью, да еще в Крещенский сочельник, никому не придет охота бродить вдоль моря. Три версты от станции Лисий Нос до Раздельной проехали налегке по лесной дороге. Наконец они выбрались из саней, привязали лошадь к сосне у обочины и стали плутать по лесу, то отдаляясь от железнодорожной ветки, то снова приближаясь к ней. Впрочем, станция бывшей Приморской железной дороги являлась лишь ориентиром, а не конечной целью этой необычной прогулки.
– Ада Михайловна, голубушка, еще раз вам говорю: пустая это затея, – отдуваясь, произнес Владимир Федорович. – Даже если нам повезет, у них винтовки и наганы. А я, что греха таить, и в рукопашной-то не больно силен.
Ада обернулась, стараясь разглядеть в полутьме лицо своего спутника, боясь прочесть на нем решимость повернуть назад. Она ответила неестественно звонко:
– Не волнуйтесь, мы с ними давно разминулись. Они, должно быть, уже на пути в Петроград.
Владимир Федорович тяжело вздохнул. Ада знала, что больше всего на свете ему бы сейчас хотелось греться у голландской печи в гостиной «Виллы Рено» и не думать о чекистах с наганами. И всё же он пошел за ней, не задавая вопросов, не пытаясь отговорить, образумить. Конечно, про себя он не мог не гадать, на что она надеется. А действительно – на что? Помешать исполнению приговора Петрогубчека? Бывший инженер-путеец и бывшая курсистка – вдвоем против расстрельной команды! Нет. Разумеется, нет. На самом деле ей просто… нужно попрощаться. Отпустить.
Небо на востоке чуть посветлело. На его фоне силуэты сосен и елей обозначились внезапно и резко, словно нарисованные углем на сером картоне. Ада замерла – земля впереди показалась рыхлой, как будто ее недавно перекапывали. И сразу стало ясно: это то место. Содрогнувшись, она представила, как пьяные чекисты поспешно забрасывают яму землей, привычными взмахами лопат прячут от мира жуткие деяния своих рук.
– Святый Боже, помилуй нас, – неожиданно выдохнул Владимир Федорович.
И Ада увидела: плохо утрамбованная, слегка припорошенная снегом земля у ее ног шевелилась.
Ада шла по льду Финского залива, волоча за собой на веревке небольшой чемодан. В нем были все ее вещи – всё, что осталось от прошлой, наполненной мечтами жизни. Только что наступил 1920 год, и год этот не сулил ей ничего хорошего.
Так тоскливо не было даже весной шестнадцатого, когда Аде Ритари пришлось бросить Бестужевские курсы за несколько месяцев до выпускных экзаменов и вернуться в Гатчину, чтобы ухаживать за раненым отцом. Великая война2 внесла свои коррективы в ее планы получить свидетельство, равноценное диплому университета. К счастью, несмотря на серьезное ранение, отец поправился. Но, когда прошлой осенью он присоединился к армии Юденича, когда стало казаться, что еще не всё потеряно и прежнюю Россию можно вернуть, судьба предъявила Михаилу Андреевичу счет за четырехлетнюю отсрочку. Он был убит на Пулковских высотах, под самым Петроградом, где красноармейцы остановили наступление белых. Письмо от сослуживца отца Ада получила только в декабре. Оно пришло из Эстонии, куда бежали офицеры отступающей Северо-Западной армии. Несколько строк положили конец неопределенности, дурным предчувствиям и вкрапленным в них проблескам надежды. У Ады никого не осталось. И ничего, кроме могилы матери да серебряной медали «За усердие», которую егерь Императорской охоты в Гатчине Михаил Андреевич Ритари получил из рук государя.
Эта медаль теперь лежала в коробочке на дне чемодана Ады. Исполняя последнюю волю отца, она направлялась в Финляндию – на родину своего деда Антти Ритари. Дед перебрался в Гатчину в середине прошлого века. Здесь, в самом сердце Ингерманландии3, он стал егерем, женился, обрусел. Его сын, Михаил Андреевич, удостоился чести служить личным егерем последнего российского императора. Рано овдовев, он нашел отраду в единственной дочери, которую ласково называл Дашенькой. Отец не скупился на ее образование, и после гимназии Ада четыре года проучилась на словесно-историческом отделении Бестужевских курсов.
Она любила книги и музыку, а еще животных – в детстве часто прибегала в зверинец кормить оленей, лисиц, зайцев и фазанов (последних специально привозили из Англии). Охоту Ада ненавидела. Плакала, когда ее любимцев выпускали в лес и они доверчиво шли к людям – прямо под пули. После революции большевики упразднили Императорскую охоту и перебили всех обитателей зверинца.
