Грею пять раз на дню признается в любви Джувия с шелковистыми волосами и блестящими глазами, а ему хочется раздражаться на узкоглазую, растрепанную Нацу.
Она теперь бьет не так: без улыбки, вечного «Смахнемся, Грей!» и с предательским румянцем на щеках. Грей мужик и осел, до которого только на десятый удар доходит — она теперь бьет с ревностью. Обиженно поджимает губы, злясь на свою мальчишескую грудь, на него, на влюбленную Джувию и на себя.
Грей не считает ее милой, но хочет целовать обветренные дрожащие губы этой дуры.
Она не признает, что ревнует, — он хочет, но не может что-либо сказать. Он просто валит ее в прибрежное золото, запуская свои ледяные ладони в ее спутанные теплые волосы. Она брыкается, крича про себя, что терпеть его не может, бьет не по-женски кулаками и плачет по-женски мило. Он по-мужски сильно хватает ее запястья, прекращая удары, и по-мальчишески стыдливо касается ее губ своими. Красное солнце опаляет последними лучами из-за горизонта, поднявшаяся золотая пыль обволакивает их застывшие в страхе от недетской близости тела. Они целоваться не умеют — всю жизнь только драться учились друг с другом. Обоим чертовски неудобно от напряжения и нелепой позы посреди безмолвного берега.
У Нацу дыхание жаркое, щекочет кожу. От Нацу слабо веет жжеными цветами.
Дурацкий поцелуй.
Грей чуть отстраняется, стыдясь взглянуть на нее. Целуются только влюбленные. А они… не враги, не друзья, не…
Нацу опускает смущенно голову. Похоже, они впервые солидарны друг с другом.
Грей не считает ее милой, но обнимает неловко, и они нелепо и коряво ложатся в остывающий песок. Нацу прижимается к его груди и поджимает губы, как будто провинилась в чем-то. Грей слышит, как бешено колотится ее сердце под легкими.
И раздражается, что у самого оно бьется куда сильнее.
