Когда слёзы сменились улыбкой, в голосе её появилась нежность:
— Отдыхай, сынок. Всё потом расскажу.
Когда Фёдор снова открыл глаза, в палате было темно. Горло жгло от жажды. Он позвал маму, но в ответ — тишина. Собрав волю в кулак, он медленно сел на кровати. Голова кружилась, тело казалось чужим. В проёме двери пробивался слабый луч света. Пошатываясь, он направился туда.
В коридоре царила мрачная тишина. В дальнем конце тускло горела настольная лампа на пустом посту. Фёдор шаг за шагом приближался к ней, когда вдруг из-за спины раздался голос:
— А куда это мы собрались? Быстро в палату!
Фёдор вздрогнул. Голос был женским, мягким, но твёрдым. Он обернулся — перед ним стояла медсестра. Её лицо выражало одновременно испуг и удивление. Она узнала его. Это был тот самый пациент, за которым велено было наблюдать особенно тщательно — он только что вышел из комы, в которой пролежал целую неделю.
Смущённая девушка подбежала, нежно взяла его под локоть и, заглядывая в глаза, умоляюще прошептала:
— Вернись в палату… Ты должен отдыхать.
— Я просто… пить хочу, — прохрипел Фёдор.
Она проводила его назад, усадила на кровать и включила ночник. Больничная палата, как и все другие: зеленоватые стены, белёный потолок, старая тумбочка и стул, на котором явно провели не один час.
Через минуту дверь снова скрипнула, и медсестра вошла с графином воды и гранёным стаканом. Фёдор не хотел, чтобы она уходила.
— Как тебя зовут? — спросил он тихо, без особой надежды на продолжение беседы.
— Катя, — ответила она и присела на стул.
Свет падал прямо на её лицо. Молодое, чистое, почти без макияжа. Волосы скрыты под медицинской шапочкой, но взгляд — живой, тёплый, с искрой участия. Когда она наклонилась за полотенцем, упавшим с душки кровати, Фёдор невольно отметил стройную, подтянутую фигуру — спортивную, без излишеств, но выразительную. Такие он видел в спортзале: пройдут мимо — и будто воздух вокруг меняется.
— Что со мной случилось? Я помню речку, пацанов, нырок за велосипедом... А дальше — пустота.
— Тебя вытащили без сознания. Была остановка дыхания. Диагноз — мозговая кома. Повезло, что выжил.
— А сколько я лежал в коме?
— Неделю. — Катя с трудом сдерживала зевок.
— А можно на «ты»? — предложил Фёдор.
— Конечно можно и только так, — улыбнулась она. — «Вы» меня старит.
Но в этот момент его резко скрутила боль в кистях рук. Лицо исказилось, слёзы выступили на глазах. Катя подскочила, начала мерить пульс. Он зашкаливал.
— Где болит?
— Руки… — еле прошептал он.
Катя кинулась за уколом. Руки дрожали, шприц едва не выпал. Вернувшись, она увидела его на полу, зажавшего руки между ног и стонущего. Едва поставив укол, попыталась его поднять — безуспешно. Опустившись рядом, заплакала от бессилия.
Он чувствовал её руки, тёплые, дрожащие.
— Мне легче… Помоги встать.
Опираясь на неё, он сел на кровать. Катя, вся в слезах, всё ещё дрожала. Он вытер ей лицо полотенцем. Она прижалась к нему, словно к якорю в бушующем море.
— Ты даже не знаешь меня… Почему ты плачешь?
— Потому что испугалась. За тебя. За твою маму. Я вдруг представила, что ты умрёшь… из-за меня…
Он молча гладил её волосы. Долгие минуты в палате стояла тишина. Потом она рассказывала о школе, о мечте поступить в мединститут… но пока работает здесь.
По коридору, за тонкой дверью, раздались глухие шаги — стремительные, с едва уловимым эхо, как будто кто-то убегал, стараясь при этом не разбудить больничную ночь. Катя резко поднялась со стула и пружинисто, будто ждала этого звука выскользнула из палаты и исчезла в темноте, оставив за собой только лёгкий аромат аптечного крема и мятного чая. Фёдор остался один.
Он откинулся на подушку и закрыл глаза. Комната будто замерла, всё вокруг стало вязким, нерешительным. Только внутри, под рёбрами и где-то между лопаток, пульсировал навязчивый, упорный вопрос: что с руками?
Он пытался не думать, но мысль возвращалась, как сбоящий метроном:
Что с руками? Что с руками? Что…
Они не болят. Но не живые. Как будто чужие. Словно тело вдруг стало декорацией, а он — зрителем в собственном спектакле.
Пока он размышлял, глаза сами собой закрылись. Мысли завязли в какой-то тягучей дреме, как в патоке. Он не заметил, как заснул. Сон пришёл без стука, мягко, как опускается снег на пустую улицу.
Проснулся он не от звука — от света. Комната была уже залита мягким утренним сиянием. Через неплотно занавешенное окно пробивались полосы солнечного света, ложились на простыню, как невидимые пальцы.
Где-то рядом кто-то разговаривал — негромко, деловито, с короткими репликами, будто обсуждали что-то важное, но уже привычное. Фёдор медленно повернул голову в сторону голосов.
У изножья кровати стоял доктор Константин, с папкой подмышкой, и что-то тихо говорил женщине в белом халате. Медсестра была незнакомой — пожилая, с глубокими морщинами на щеках и аккуратно собранными в пучок серебристыми волосами. В её движениях чувствовалась усталость, выученная за годы, но и что-то очень точное — как у человека, который знает: здесь всё должно быть под контролем.