– После объявления команды «отбой» заключённому запрещается сидеть, ходить, разговаривать, принимать пищу. Естественные надобности разрешается справлять только при крайней нужде. За нарушение распорядка дня налагается дисциплинарное взыскание в виде водворения в карцер на срок до пяти суток. От-бо-о-ой!
Эдуард Аркадьевич послушно подошёл к койке, снял свои поруганные, потерявшие девственную форму ботинки, лёг усталой, изболевшейся спиной поверх суконного одеяла, откинул замороченную голову на хрустнувшую согласно соломенным нутром подушку. Как ни удивительно и трагично было всё произошедшее с ним в последнее время, усталость необоримо брала своё. Он прикрыл глаза рукой от светящей хотя и тускло, но достаточно назойливо, электрической лампочки в нише и провалился в тяжкое забытьё.
Однако спал он совсем недолго. Очнулся от грубого толчка в плечо. По глазам полоснули лучом фонарики, ослепили, так что вошедших он не увидел.
– Встать! Руки назад! – клацнули, туго стянув запястья, стальные браслеты. – На выход – шагом марш! Не оглядываться! По сторонам не смотреть!
Его вывели в скудно освещённый коридор, по сторонам которого тянулись такие же безликие, как и у него, двери камер.
– Вперёд марш! Левое плечо вперёд! Стоять! Лицом к стене! – и больной тычок меж лопаток.
Эдуард Аркадьевич уткнулся носом в пахнущую плесенью и сырой штукатуркой стену и стоял так довольно долго. Где-то за спиной звучали шаги, кто-то решительно топал по дощатому полу коваными сапогами, визжали дверные петли, но каждая его попытка хоть немного осмотреться украдкой, повернуть голову или скосить на сторону глаза пресекалась немедленно и самым решительным образом, сопровождаясь чувствительным ударом – не иначе как длинным металлическим ключом от тюремного замка – в рёбра:
– Не оборачиваться! По сторонам не смотреть!
Когда ноги уже затекли, а от запаха плесени закружилась голова, правозащитника опять повели по коридору и, открыв одну из дверей, втолкнули в комнату.
– Товарищ майор! Заключённый по вашему приказанию доставлен! – доложил конвоир.
В полумраке Марципанов разглядел силуэт сидящего за столом человека. Абажур настольной лампы был вывернут так, что освещал ярко одинокий табурет посередине кабинета.
– Садитесь, – приказал человек безликим, лишённым эмоциональной окраски голосом.
Эдуард Аркадьевич с готовностью сел, щурясь под слепящим светом настольной лампы.
– Имя, фамилия, отчество! – потребовал невидимый собеседник.
– Марципанов Эдуард Аркадьевич.
– В таком случае я Иосиф Виссарионович Сталин, – произнёс сидевший за столом, и в его голосе правозащитник различил явную издёвку. – Ну-ну… Вы, судя по всему, матёрый шпион. Играете в молчанку, объявляете голодовку…
Марципанов собрался с духом и, силясь разглядеть сидящего напротив сквозь пелену навернувшихся на глаза от напряжения слёз, заявил:
– Я не нарушал никаких законов. Требую встречи с прокурором и с адвокатом!
В полумраке чиркнули спичкой. Огонёк высветил бледное лицо собеседника. В зубах он держал длинную папиросу. Именно папиросу – толстую, с примятым посерёдке картонным мундштуком. Пыхнул дымом, тряхнул спичкой, сбивая пламя, и опять утонул во мгле.
– Ваши требования здесь неуместны, – услышал правозащитник. – В эти буржуазные игры мы давно не играем. Зачем нам старорежимные юридические уловки, которые помогли стольким негодяям избежать справедливого возмездия?! Состав преступления очевиден. Вы диверсант, заброшенный на нашу территорию с целью применить против нас химическое орудие массового поражения. Взяты с поличным. Что тут неясного? Тем более что вы и сами этих фактов не отрицаете.
– Я… Всё было не так, – заволновался Марципанов, почувствовав в словах собеседника железную уверенность в своей правоте. – Мы действительно развеивали прах нашего учителя. Я уже объяснял… вашим товарищам. Но поскольку прах мы нечаянно съели…
– Вот он, звериный оскал империализма, – заметил человек из темноты. – Не удивительно, что ваше буржуазное общество докатилось до людоедства!
– Да что вы! Да как вы… не понимаете, – в отчаянье завертелся на жёстком табурете правозащитник. – Это, если выражаться, так сказать, фигурально. И нам пришлось засыпать в погребальную урну соль. Обыкновенную, пищевую. Её я и развеял над лагерем…
– Откуда вы узнали про лагерь? – немедленно перебил его вопросом невидимый собеседник.
– Да не знали мы! – выкрикнул, теряя самообладание, Эдуард Аркадьевич. – Я… я ничего не знаю и не понимаю, – так же внезапно, как и вспылил, сник он. – Где я? Какой сейчас день недели, год?
В ответ из темноты вспыхнул ярко, треща, огонёк папиросы. Человек затянулся глубоко, выдохнул густое облако едкого дыма, ответил размеренно:
– Не валяйте здесь Ваньку. И не пытайтесь изображать сумасшедшего. Вам никто не поверит. Вы полностью вменяемы относительно совершённого преступления и ответите по всей строгости закона.
– К-к-какого закона? – едва не зарыдал от отчаянья правозащитник.
– Нашего, – с непоколебимой уверенностью ответили ему из-за стола. – Советского. Рабоче-крестьянского.
