трапезы. Чайки, вообще, демонстративно смотрят в другую сторону, а серо-белая косится исподлобья на разбросанную снедь. Заметив, что я её разглядываю, она не улетела, а резко отвернула голову в сторону, всем своим видом показывая свою непричастность к происходящему. Ей только оставалось, перед собой водить по песку лапой, мол, я тут случайно и ни при чём, да глядя вверх, невинно посвистывать.
Где-то вдалеке прокричал сыч, а может зверь какой — кто их разберёт. В темноте лесной глуши не видно крадущихся по тайным тропам, и не слышно осторожных шагов — под покровом ночи скрывается своя жизнь.
— Слышишь, как надрывается? — насторожился Бульдозер. — Может оборотень?
Доцент аж хлебом поперхнулся, от таких заявлений:
— Ты что, дистрофик, прошлогоднего сена объелся?! Как ты себе представляешь трансформацию из человека в волка?
— Да никак не представляю. И вообще, кто сказал, что обязательно нужно превращение. Скорее всего, это опять на уровне сознания, или подсознания. Короче — волк свинье не товарищ!
— Остряк! — вслух высказался Бармалей, а про себя отметил. — По внешнему виду сразу определишь, кто есть кто, — но вслух произнести не решился, дабы не портить отношения из-за ерунды.
Но мужики уже ржали от души, ободряюще похлопывая Бульдозера по плечу:
— Ну, ничего-ничего!
— Да ну вас! — отмахнулся виновник торжества от назойливых хохмачей, зная, что их хлебом не корми — дай посмеяться. Ну, и сам, конечно понимая, какой допустил ляп, в отношении себя.
Каких только историй не слышал мир про оборотней, кинематографисты извели километры плёнки, но никто их, никогда не видел, да и не мог увидеть. Повстречают в лесу огромного волка и блажат на всю Преображенскую — оборотень! Да ещё обрисуют смачно, со всех сторон. Это, как старый анекдот про вампира:
— Ты знаешь, Вася — наш сосед вурдалаком оказался!
— А ты откуда знаешь?
— Я ему осиновый кол в спину воткнул — он и умер!
Лесную тишину расколол крик, как будто, одному из сидящих у костра, действительно, приехала деревянная орясина между лопаток.
— Кащей, ты чего — упырь напал?! — Пифагор сотоварищи удивлённо взирали на покрасневшего крикуна схватившегося за пах, и отчаянно его растиравшего.
— Смотри, привыкнешь, — Дед со смехом взирал на конвульсирующее тело.
Кащей успокоился, но страдальческое лицо, в котором отразились все мученики и замученные народы, оставалось ещё в концентрационном лагере:
— Комар, гад, укусил — прямо в овощехранилище!
— Это бывает, — Сутулый сочувственно посмотрел на товарища. — Меня, эта сволочь, как-то укусила прямо в бесполезный нарост, и скажу без преувеличения — слёзы из глаз посыпались.
— Ну, а что — сигнализация там, видать чувствительнее, — предположил Почтальон.
Вся фольклорная нечисть осталась где-то там, вдалеке, разбредясь группами и поодиночке, по замкам и гробницам Трансильвании, а местные кровососы, тучами витали над головами здесь, в пределах досягаемости, жаждущие крови и мести за павших товарищей (то, есть подруг, или товарок — кому как удобнее). Искажённое болью лицо Кащея, постепенно принимало умиротворённое выражение. Наросты опухли несильно, мир и покой опустился на поляну, а Крон налил чая покрепче и неторопливо, словно обдумывая каждое слово, начал рассказ:
— Тридцать лет назад, угораздило меня проходить воинскую службу на Тихом океане, соответственно, на этом же флоте. Про корабль, пока, нечего не скажу — это отдельная тема для приключенческого романа — полмира обошёл. Сейчас меня интересует другой персонаж, служивший и живший на Камчатке, или около того, но непосредственно в районе глухой тайги. Звали его Павел, но понятно, что обиходное имя всегда было — Паша. Человеком он был неразговорчивым, почти угрюмым и нелюдимым. Старше меня он был на полтора года, по службе, разумеется. Подбородок квадратный, тяжёлый, как наковальня — в общем, массивный, но во взгляде, зла я не заметил, да и не могло его быть. Почему — сейчас поймёте.
