Племянник моего жениха знает все мои грехи. И скоро он станет самым глубоким и темным из них. Меня зовут Рори Картер, и я совершаю плохие поступки. Под ангельской внешностью скрывается обугленная душа, и иногда я думаю, хватит ли моих еженедельных исповедей на горячей линии «Анонимных грешников», чтобы исцелить ее. Выйти замуж за семидесятилетнего главу Коза Ностры ради спасения отца — единственный добрый поступок в моей жизни. Под фальшивой улыбкой и обтягивающими платьями скрывается горечь и обида, но я держалась. Держалась. До того момента, пока племянник моего жениха не явился без приглашения на ужин. Анджело «Порочный» Висконти. Прекрасный монстр со скулами, такими же острыми, как и его язык. Говорят, мне не стоит его бояться, потому что он перешел на правильный путь девять лет назад. Он едва ли имеет отношение к мафии. Но я считаю, что он самый опасный из всех Висконти. И не только потому, что от его холодной насмешки у меня учащается пульс. Или от того, как его сладкое протяжное произношение растекается по моей коже. Нет. Он держит все мои грехи в своих больших, грубых руках. И единственные грехи, которые темнее моих — его собственные.
Женщины Висконти обожают соревноваться на похоронах. Неважно, кто умер — их мама или двенадцатая троюродная тетя — это всегда гребаное соревнование, кто может скорбеть сильнее.
Всхлипы, рыдания, шмыганье носом. Те, что приглушены позаимствованным носовым платком или промокнуты салфеткой, я могу почти вытерпеть. А вот крики находятся на другом конце шкалы и вызывают у меня желание окунуться в землю вместе с мертвыми. Крики, вопли, визги.
Я отвожу глаза от епископа Франциска и устремляю испепеляющий взгляд на мою двоюродную тетю Эсме.
—
По моему ряду разносится гул, и я бросаю взгляд налево, на своего брата Рафа. Он прикусывает нижнюю губу, чтобы подавить смешок. Он ловит мой взгляд и приподнимает бровь, как бы говоря:
Епископ Франциск продолжает, отрывисто читая литургию. Когда вопли тети Эсме становятся громче, троюродная сестра, специально приехавшая из Сицилии, решает, что её не превзойдут. Она издает визг, прежде чем протиснуться со своей скамьи, пробирается по проходу к алтарю и, издав вопль, похожий на звук сдувающегося воздушного шарика, опускается на колени перед гробами.
Я даже не могу вспомнить её имя.
Извинения бормочут на ломаном итальянском. Лихорадочные взгляды в мою сторону. Двоюродный брат уже за её спиной и тащит обратно на место, приподнимая подол её кружевной вуали, чтобы наполовину отругать, наполовину утешить её.
Но епископ Франциск потерял ход своих мыслей. Теперь он запинается, подбирая слова, и шуршит бумагами, я чувствую, как у меня за спиной меняется настроение.
Я понимаю. Римско-католические похороны мучительно долгие. Ещё дольше, когда нужно похоронить два тела, и одно из них — тело диакона. Деревянные скамьи становятся жестче с каждой секундой, а мысли уносятся прочь от скорби к отелю Grand Visconti в Бухте Дьявола, где состоятся поминки.
Никто не устраивает вечеринку так, как недавно почивший Висконти, тем более двое.
Епископ опускает глаза на переднюю скамью, встречаясь со мной взглядом. Я слегка киваю ему, разрешая закончить. Никто в этой церкви не хочет убраться отсюда быстрее, чем я. Он прочищает горло и снова обращает свое внимание на духовенство.
— Дорогие мои, семья просит вас присоединиться к ним во дворе для отпевания.
Глаза, полные жалости и невыплаканных слез, смотрят на меня. Мы с братьями встаем, бросив последний томительный взгляд на гробы, я проглатываю комок в горле, расправляю плечи и направляюсь в заднюю часть церкви.
Я иду сквозь море шепота, не отрывая глаз от кованых железных дверей.
Мой сотовый жужжит в нагрудном кармане. Я надеюсь, что это мой помощник сообщает мне, что самолет заправлен и готов доставить меня обратно в Лондон.
Священник распахивает двери, и на мгновение я стою на ступеньках и закрываю глаза, чувствуя, как ледяной ветер хлещет меня по щекам, как мороз щиплет нос. Здесь, на скале, погода всегда была более экстремальной, чем в городе внизу, ветер сильней, а дождь проливной. Мама, всегда будучи оптимисткой, напоминала нам, что, хотя и зимой холоднее, летом всегда теплее.
Когда я открываю глаза, Раф стоит по одну сторону от меня, Габ — по другую. Они оба следуют за моим взглядом до низко нависших облаков, которые полны надвигающейся грозы.
Раф шипит.
— Идеальный день для похорон наших родителей.
Габ ничего не говорит.
Мы идем по гравийной дорожке, которая извивается между надгробиями, пока не оказываемся в нескольких метрах от края обрыва. В грязной траве выкопаны два прямоугольных отверстия.
Мои кулаки сжимаются.
Между тем, грешная правда будет погребена под ними на глубине двух метров.
Неважно, какие романтические прозы выбиты на мраморном надгробии, настоящей любви не существует. Это всего лишь надежда в другой форме. Концепция для бедных и бессильных, за которую можно ухватиться, когда больше ничего нет.
