Девушка некоторое время лежала неподвижно, глядя в небо. Ее глаза вновь стали голубыми. Они будто светились на загорелом лице. Девушка потерла узкой ладошкой лоб и виски, огляделась вокруг, точно все еще не понимая, на каком она свете. Наконец она встала, отряхнула от пудры песка свои маленькие ягодицы, взглянула светящимися глазами на Ванглена, словно силясь его спросить о чем-то. На ее губах выступила капелька голубой крови, и она слизнула ее маленьким розовым языком. Девушка сделала несколько неуверенных шагов по изрытому песку, вошла в море, еще раз молча оглянулась на Ванглена и поплыла, сначала медленно, почти не совершая никаких движений руками и ногами, точно вода сама несла ее от берега, затем быстрее, уверенными и точными гребками проталкивая свое смуглое тело сквозь бирюзовую гладь. Ванглен следил за девушкой, пока она не скрылась из вида в блеске волн где-то далеко, за мысом. После этого он встал, взглянул, как море слизывает узенькие следы на песке, точно и не было никакой девушки на берегу, точно все, что сейчас случилось, лишь привиделось ему на пустом пляже. Ванглен вошел в море, ополоснулся в паху от синей девичьей крови и медленно побрел вдоль берега.
Ванглен лежал на камне лицом вниз, крестом раскинув могучие руки. Камень был столь велик, что нечего и пытаться было сдвинуть его с места, и Ванглен невольно думал о той чудовищной силе, которая забросила этот огромный, лобастый валун на середину пролива между двумя вытянутыми грядами островов, больших и таких маленьких, что и сами они казались лишь чередой камней, скользкие шишаки которых едва проступали над сизой дробью волн.
Ванглен лежал на камне, обнимая его теплую от солнца покатую спину, выглаженную водой, ветром, льдом древнего ледника, временем и, хоть немного, его, Ванглена, ладонями. Он чувствовал щекой твердую зернь породы. Его пальцы ощупывали край трещины, пересекавшей поперек всю глыбу. И непонятно было, что говорило ему о мироздании больше — простородность камня или блажь этой трещины в нем. Следить за трещиной пальцами было целым приключением.
Серые, омытые солнцем валуны были накрошены по всему проливу, громоздились у берегов, поросших поверху колючими пальмами, неведомо как цеплявшимися своими вздувшимися корнями за голый камень. По небу тянулись изумленные, выпукло взбитые облака, и, когда лимонное солнце выглядывало из-за них, казалось, нет ничего ярче, чем эти нагретые скалы, плескучая лазурь воды между камней, едкая хвоя пальм с их рдяной корой, поросшей цветастыми мхами. Но солнце скрывалось — и все вокруг гасло, куталось в рваную серость, становилось плоским и по-южному неуютным. Но тем ярче плескала солнечными звездами морская даль между онемевшими, затекшими островами. И вновь появлялось солнце, мгновенно намагничивая камни и плавя воду до такой синей, ветреной переливчатости, что берега и скалы, эти сколы бытия, казалось, плыли в ней со всеми своими искрометными крапинами, рудной ржой прожилок и солнечным рельефом тени. Сама их неподъемная тяжесть становилась светлой и плавучей. Камни блуждали в купоросном пламени вод. Но вновь набегало безвольное облако, и мир сутулился, тускнел, уходил в себя, чтобы через минуту опять сбросить хмарь и вспыхнуть с новой силой.
Ванглен очень любил бывать в шхерах. Это был покой, который, меняясь снаружи, оставался незыблемым внутри. Это была дрожь вечности. Даже своей тревожной переменчивостью она умиротворяла душу и говорила о какой-то древней катастрофе, прочертившей борозды этих узких проливов, искорежившей берега, раскидавшей огромные, как горы, камни. Все это так отличалось от усыпанного коралловым песком северного берега, который, в сравнении с суровостью южного, выглядел каким-то ненастоящим, искусственным, декоративным. И вместе с тем Ванглену казалось, что даже если бы кто-то сотворил Антарктиду с тем умыслом, чтобы она выглядела случайной, то он не смог бы создать ничего более естественного, чем шхеры с их бирюзовыми притонами. И, чтобы еще более подчеркнуть этот эффект, все эти обкатанные валуны и стесанные берега словно встали к Ванглену боком, обнажая именно для него свой трагический профиль, но глядя куда-то мимо, поверх, сквозь него, в ту даль, в которую ушел древний ледник, когда-то сорвавший их с места, выдавивший им спины, оставивший шрамы шхер. И не было, казалось, этой природе никакого дела до маленького человека среди огромных камней.
Ванглен перевернулся на спину и взглянул в небо. Облака разошлись под его взглядом, и в литой синеве зенита вспыхнула радуга. Сначала бледная и прозрачная, она постепенно разгоралась все ярче и нереальнее.
Когда Ванглен поселился на этом острове, то долгое время считал себя его единственным обитателем. В этом не было ничего странного. Антарктида огромна, и в ней всегда можно отыскать безлюдный уголок. Но однажды во время пробежки Ванглен увидел человека. Он стоял на берегу, широко расставив ноги, и глядел в море.
