За Середу держали отдыхающие в резерве молодые старпомы и недавние пенсионеры. Старичков грела вновь засиявшая слава Аверьяныча. Молодые штурманы недобро косились на кадровиков и с повышенной громкостью заявляли: «Все понятно! Нечего до лысины штурмана в помощниках мариновать!» На что «болевшие» вместе с ними отставные мореходы покачивали головами: «Антарктику только опытом и возьмешь! Если молодо-зелено у пушки — толку не будет!»
Два капитана, тоже резервники, считали исход соревнования между «Стремительным» и «Безупречным» предрешенным. Один из них, за десять рейсов так обожженный ветрами, что и береговой год не выбелил скуластого лица, послушал-послушал взволнованных старпомов да и рассмеялся, показывая крупные желтые от беспрерывного курения зубы. «Рано вы Кронова на бакштов берете! Не упустит он своего!»
Ладно! Ждать недолго. Уже март. Там, в Антарктике, черными ночами, снежной круговертью, а по утрам стеклянной наледью на вантах и леерах наступает зима. А у нас бьются с тихим звоном об асфальт подтаявшие сосульки, чернеет на реке лед и виснет в потеплевшем воздухе щемящее чувство ожидания и тревоги.
2. Вчера, часов около восьми, когда медленно синел вечер, пришла ко мне нежданная гостья.
Екатерина Середа расстегнула шубку, откинула полу и тяжело упала на стул.
Я хотел было зажечь большой свет, но Екатерина остановила.
— Не надо! Давай посумерничаем…
Не ожидал от нее такой лирики. Сел, встретился с ее взглядом. Глаза глубокие, голубовато-серые. Ресницы густые, короткие. Когда она их чуть опускает, глаза темнеют. Но не становятся теплей. Смотрит она внимательно, только с какой-то безнадежностью, что ли. Смотрит и даже улыбается уголками губ, а взгляд тоскливый, словно говорит: «Ничего-то я не вижу в тебе хорошего, да знаю, что и не разгляжу…» Не очень скромная мысль приходит мне в голову: «Интересно, теплеют эти глаза, когда ее целуют? Наверное, она тогда закрывает глаза».
Мне становится не по себе, И от взгляда ее, и от мыслей своих. Я отвожу глаза.
— Все пишем? — спрашивает Екатерина. — Совращаем юношей китовой романтикой? — И, не дождавшись ответа: — Юрий что-нибудь шлет? — спросила вроде бы между прочим, словно так, про общего знакомого. Но задрожала у нее рука, когда потянулась к сигаретам; Хотя, может быть, ей просто неудобно было тянуться. Я пододвинул сигареты.
— Была радиограмма. Дней десять назад. Все в порядке.
Екатерина усмехнулась:
— Дней десять! Я вчера получила.
— Что-нибудь случилось?
— Все в порядке, как ты говоришь. — Она постучала сигаретой, вдруг отложила ее.
— Отчего ж тогда беспокойство?
— Какое беспокойство? — Она пожала плечами. — Дичь какая-то!
— Какая дичь?
— Антарктическая. Твоя любимая… Расскажи что-нибудь про нее.
— Про кого?
— Про Антарктику.
И тут я понял, что Екатерине сегодня тяжело. Только вот отчего?
Кажется, я рассказывал ей про штормовой март.
Екатерина слушала-слушала, потом сказала:
— А знаешь, Александр Алексеевич поручил мне сделать сообщение о нашей работе на конференции, в Москве.
— Какой Александр Алексеевич?
— Мой руководитель.
— Значит, с победой?
Екатерина даже не улыбнулась.
— С победой, — спокойно и как-то совсем безрадостно согласилась Екатерина. — Был бы Юрий со мной! Вдвоем нас бы хватило на большее!
— А в море людям не хватило бы капитана Середы. Или это уже неважно?
— Сейчас не времена Колумба! Его сверстники полетят в космос. Вот где открытия! Я понимаю разлуку ради научного подвига, риск ради этого понимаю. Я бы не заикнулась… Но который год подряд уходить ради китового жира!
— И жир нужен! И хлеб, и колбаса, и картошка! Обалдели совсем! Подавай им звездную капусту! — Я почему-то раскричался.
Екатерина покачала головой.
— Как ты все мельчишь!.. А еще туда же, в романтики!..
— Ты меня не поняла.
— Да что там! Может быть, ты и прав.
— Перестань!
— Что «перестань»?.. Ты в самом деле, наверное, прав… Жизнь проходит. И до подвига далеко, и любовь… А!.. — Екатерина спрятала руку под шубку, медленными круговыми движениями растирала грудь… — Ты извини. Ворвалась…
— Ну и хорошо!
— Ничего хорошего… Просто что-то сердце болит.
— Дать воды?
Екатерина усмехнулась.
— Воды?.. Водка у тебя есть?
— Нет, но я сбегаю.
— Не надо! — Она поднялась. — Проводи меня, если не трудно.
— Ну конечно!..
Мы шли по тихим синим улицам. Казалось, что весна совсем рядом. Где-то в засаде. Вон, наверное, за тем домом. Прячется в черных ветвях уже оттаявшего сада.
Прощаясь, Екатерина сказала:
— Ты, наверное, будешь смеяться, но… Уверена! Что-то случилось у Юрки!
— Да перестань!
— Точно!.. Вот я и мечусь… Ты не думай — это никакой не идеализм. Просто мы еще не взялись за биотоки как следует. Хотя… Вот послушай, что делает профессор…
«Черт бы тебя побрал!» Ни тревоги, ни боли уже не было в ее голосе. Не услыхал я и Юркиного имени, и сердце у нее больше не болело. Зато двадцать минут она бомбила меня лекцией о необыкновенных свойствах биотоков, над проблемой которых она, возможно, будет работать с Александром Алексеевичем.
