Наутро третьего дня вконец измучавшаяся роженица из последних сил произвела на свет девочку, которая не дышала. Надо отдать должное повивальной бабке, она долго возилась с младенцем, но все-таки заставила девочку жалобно запищать, а вот на истекающую кровью Марию махнула рукой: «Не выживет» – и удалилась из дома, прихватив с собой кувшин вина.
Новоиспеченный молодой отец стоял посреди комнаты с затихшим младенцем на руках, не в силах оторвать глаз от залитой кровью лавки, на которой без признаков жизни лежала его жена. И неизвестно, сколько времени он бы так простоял, если бы не дочка, которая, очнувшись, зачмокала, засунув ладошку в рот.
Обернув ребенка в платок Марии, он побежал на улицу к молочным лавкам.
Потратив все свои сбережения на повивальную бабку, без гроша в кармане, он метался между молочницами, уверяя их, что обязательно принесет деньги до конца следующей недели. Но опытные хозяйки, завидев младенца с синюшными губками, свидетельствующими о тяжелых родах, отказывали Клоду, зная из собственного опыта, что смерть младенца спишет данные родителем горячие заверения.
И только одна сердобольная хозяюшка проявила к растерянному папаше сострадание, посоветовав ему добежать до восточной окраины города, где, по ее сведениям, в ветхой лачуге жила старуха, которая за крышу над головой на зимние месяцы и за сносную еду, поживет со своей козой в их доме, и поделится молоком с младенцем.
Клод Дангон без труда нашел жилище старухи, которое даже на фоне бедной окраины города выделялось своей нищетой. Камни, выложенные в стены, были скреплены потрескавшейся глиной, и грозились превратиться в груду развалин в любой момент. Дверь, плетенная из прутьев, не имела петель и, скорее всего, могла бы именоваться заслонкой в жилище от любопытных взглядов, нежели дверью. Вязанки из таких же прутьев, накинутые на поверхность стен, играли роль крыши.
– Бабушка, – не узнав свой голос, жалобно простонал Клод. – Помогите!
Из-под вязанок послышался шорох. Клод Дангон стоял, как вкопанный, не решаясь заглянуть в лачугу, сомневаясь – человек в ней находится или животное. Ждать долго не пришлось. Дверь-заслонка сдвинулась в сторону, и из неровного проема появилась согнутая пополам старуха.
Клод подождал, пока старуха разогнется, но та, ловко закинув руки за спину, воззрилась на него с прищуром, оставшись в том же положении. Стало понятно, что старуху так скрутила болезнь, а не низкий дверной проем.
– Помогите, – повторил Клод, и нагнулся почти до самой земли, подсунув на деревянных руках под нос старухи постанывающего от голода младенца.
– Твое дитя? – прошамкала беззубым ртом старуха.
– Мое.
– Авелинка! – из лачуги, как будто ожидая своего выхода, шагнула коза, как две капли воды похожая на свою хозяйку – такая же беззубая и горбатая. Она подошла к Клоду и шумно втянула в себя запах девочки.
В это время старуха разомкнула крючковатые пальцы за своей спиной и, быстро выкинув вперед себя руки, ловко вцепилась в нижний край рубахи Клода, сильным движением вырвала из нее клок материи. Затем перенесла одной рукой тряпицу под вымя козы, а второй выдавила на лоскут белую струю молока.
Клод не успел опомниться, как тряпица, смоченная молоком, оказалась во рту его дочери. Та, перестав хныкать, звонко зачмокала.
– Есть аппетит – это хорошо, – и, повеселев, старуха заметила: – Я так всех своих детей выкормила, и если бы их не выкосила чума, они бы жили до сих пор.
Повторив это действо с лоскутом ткани несколько раз, старуха остановилась:
– Младенчик еще слабый, на первый раз хватит.
Как будто уразумев слова старухи, девочка притихла и мирно уснула.
– Мать ее жива?
Слова старухи больно врезались в грудь.
– Умирает…
– Хорошо. А родители твои где?
Удивительно, но в этом циничном «хорошо» и в холодных вопросах старухи Клод Дангон почувствовал свою опору.
– Отец умер этой весной от горячки, а мать подалась в деревню к младшей сестре, в надежде, что земля ее прокормит, ведь моего заработка подмастерья вряд ли хватит на поддержание дома, ребенка и жены…
– Хорошо, – оборвала его старуха. – Кто помимо тебя живет в твоем доме?
– Остался только я, старших братьев давно забрали на войну, и они не вернулись.
– Хорошо.
– Что «хорошо»?! – не выдержал Клод.
– Хорошо, что я нужна тебе, а ты мне – в этом есть милость Господа к нашим жизням, а значит, есть надежда на спасение… – старуха задумалась. – …Во всяком случае, к спасению меня и Авелинки от зимней стужи, а дальше посмотрим. Показывай дорогу к дому.
Забрав из лачуги только мешок с сухой травой, старуха всем своим видом показала, что готова к переезду.
