Поражение Красной армии под Варшавой и подготовка нового польского наступления на восток до линии русско-германского фронта 1915 года, одобренного правительством 27 августа, привели к тому, что переговоры не продвинулись ни на шаг. 28 августа польское правительство решило усилить пропаганду с показом несправедливости «линии Керзона», но даже страны Антанты высказались в том смысле, что именно эта линия должна быть основой восточной границы Польши. Более того, Варшаве было заявлено, что Вильно должен быть сохранен за Литвой. В определенной степени подобная позиция Запада была обусловлена тем, что Антанта сделала ставку на Врангеля, который в обмен на ее поддержку признавал царские долги, предоставлял Западу право эксплуатации железных дорог в Европейской России, взимание таможенных и портовых пошлин во всех портах Черного и Азовского морей, получение всех излишков хлеба на Украине и Кубани, нефти и бензина и добычи донбасского угля. Понятно, что подобное соглашение делало очевидным, что «Белое дело» было формой иностранного закабаления страны394.
Итогом советско-польских переговоров стал Рижский мирный договор, подписанный в 20:30 18 марта 1921 года.
Договор был ратифицирован ВЦИК РСФСР 14 апреля, польским Сеймом – 15 апреля, а ЦИК УССР – 17 апреля 1921 года. 30 апреля после обмена ратификационными грамотами в Минске, договор вступил в силу. Советско-польская война закончилась395.
…Всего в 1919–1920 годах польские войска взяли в плен более 157 тыс. красноармейцев, содержание которых в Польше было очень далеко от каких-либо гуманитарных стандартов. Особым издевательствам подвергались коммунисты или заподозренные в принадлежности к ним и евреи, а пленные красноармейцы-немцы вообще расстреливались на месте. Но даже и простые пленные, как правило, становились жертвами произвола польских военных властей. Широко было распространено ограбление пленных, издевательство над пленными женщинами, неоказание помощи раненым, массовые и индивидуальные расстрелы. Видимо, подобное отношение к советским военнопленным явилось в значительной степени результатом многолетней пропаганды «вины» России перед Польшей. Все это привело к тому, что в результате целенаправленного геноцида по национальному и политическому признакам около 60 тыс. советских военнопленных умерли в польских лагерях. К 21 ноября 1921 года из Польши вернулись 75 699 бывших военнопленных (932 человека отказались возвращаться), а из Германии – 40 986 интернированных. Польских пленных в Советской России было около 56 тыс. (видимо, это число включает также гражданских пленных, заложников и интернированных лиц), и их содержание не преследовало цели уничтожить или унизить их. Наоборот, подавляющее большинство пленных рассматривалось как «братья по классу» и какие-либо репрессии в отношении них были просто немыслимы…По окончании войны в Польшу вернулось 34 972 бывших военнопленных, а около 3 тыс. осталось в РСФСР396.
Уинстон Черчилль подтверждает слова М.И. Мельтюхова о нечеловеческой жестокости поляков: «Крикливый, но бессильный террор, с такой уверенностью шествовавший зажигать революцию на Западе, отступил с необычайной быстротой за польские границы, в то время как польские крестьяне, побуждаемые горячим воззванием Пилсудского вооружиться косами и дубинами и гнать неприятеля за пределы страны, добивая отсталых (выделено мной. – С. Ж)397.
Почетный доктор колледжа Св. Антония Оксфордского университета Великобритании Гарольд Шукман и профессор Университета города Аделаида в Австралии Феликс Патрикеев тоже сообщают о зверствах поляков в этой войне: «Попасть в плен к полякам обычно означало быть подвергнутым длительным издевательствам и быть преданным мучительной смерти»398.
Участник Гражданской войны в России Исаак Бабель в своей книге «Конармия» описывает случай с тяжело раненым красноармейцем Долгушовым, который просил застрелить его, чтобы не попасть в плен к полякам:
«Человек, сидевший на дороге, был Долгушов, телефонист. Разбросав ноги, он смотрел на нас в упор.
– Я вот что, – сказал Долгушов, когда мы подъехали, – кончусь… Понятно?
– Понятно, – ответил Грищук, останавливая лошадей.
– Патрон на меня надо стратить, – сказал Долгушов.
Он сидел, прислонившись к дереву. Сапоги его торчали врозь. Не спуская с меня глаз, он бережно отвернул рубаху. Живот у него был вырван, кишки ползли на колени и удары сердца были видны.
– Наскочит шляхта – насмешку сделает. Вот документ, матери отпишешь, как и что…
– Нет, – сказал я и дал коню шпоры.
Долгушов разложил по земле синие ладони и осмотрел их недоверчиво…
– Бежишь? – пробормотал он, сползая. – Бежишь, гад…
Испарина ползла по моему телу. Пулеметы отстукивали все быстрее, с истерическим упрямством. Обведенный нимбом заката, к нам скакал Афонька Бида.
– По малости чешем! – закричал он весело. – Что у вас тут за ярмарка?
Я показал ему на Долгушова и отъехал.
Они говорили коротко, – я не слышал слов. Долгушов протянул взводному свою книжку. Афонька спрятал ее в сапог и выстрелил Долгушову в рот»399.
