Кто-то надирается до синих слонов, кто-то имеет баб, пока всё не отвалится, кто-то покупает новую тачку…
А я брею бороду.
Не спеша, аккуратно вожу бритвой по щекам, по подбородку, сбрасываю в раковину хлопья пены, завитки курчавых чёрных волос… А вместе с ними — и всё остальное.
Всё, что мне не нравится.
Всё, что я хотел бы убрать из своей жизни.
Или просто изменить. Сделать лучше.
После того, как вся пена была смыта, я долго смотрел на свою обновлённую морду.
Чересчур молодая. И слишком смазливая.
Тренер должен быть… Глыба. Скала. А не щегол пестрожопый.
Грозно нахмурившись, я зарычал. Да, так намного лучше.
Смочив руки одеколоном, похлопал себя по щекам и вышел в комнату.
— Мать моя женщина! — пришлось схватить первое, что попалось под руку: пушистую розовую подушку. — Ты что здесь делаешь?..
Она и не думала отворачиваться.
Расселась в моём любимом кресле, одна нога перекинута через подлокотник, другая, обтянутая синими джинсиками, покоится на пуфике…
И смотрела. Глаза огромные, наглые — так бы и врезал по попе.
Чувствовал я себя, как последний дурак.
Может, фанатка? Да не, вряд ли. Уж больно взгляд оценивающий.
Бочком я пробрался к шкафу, выдернул первое, до чего дотянулась рука — старые мои треники, с растянутыми коленками и дыркой на заднице…
Совершая нелепые акробатические движения — не отпуская подушки — я их надел.
А потом подошел вплотную к ребёнку и крепко так, с оттяжечкой, взял за ухо.
— Эй! — протестующе взвизгнула девчонка. Рыжая прядь упала ей на глаза, и теперь мешала смотреть. Но я был неумолим. Вытянув её из кресла, подтащил к двери и выбросил за порог. А потом эту дверь захлопнул.
Будут ещё тут всякие щеглухи в мою комнату лазать… Узнаю, кто провёл — оставлю на скамейке до Морковкиного заговенья.
В следующий миг дверь разлетелась в щепки.
Я такого не ожидал. Поэтому не успел заслониться, и несколько щепок воткнулось мне в грудь, в плечо и в щеку.
Были они мелкие, как занозы, и вреда особого не причинили. Хладнокровно вытащив ту, что застряла в щеке, я бросил её на пол и спросил:
— Да кто ты такая, мать твою?
— Как я выгляжу?
Наверное, голос у меня был слишком напряженный, потому что Лилит ласково похлопала меня по руке.
— Тебе очень идёт смокинг, — сказала она. — Даже жалко, что ты всё время ходишь в этих своих… трениках, — последнее слово она произнесла так, словно у него был противный вкус.
— Они удобные.
Я пошевелил ногами, закованными в колодки модных лакированных туфель.
— Чтобы отлично выглядеть, надо идти на определённые жертвы, знаешь ли, — желчно проговорила Лилит. — Я, например, с пятнадцати лет пальцев ног не чувствую.
Я посмотрел на её ноги.
Обтянутые искрящимся нейлоном, они длились и длились, как бесконечный золотой пляж, как долгий медленный вдох…
Ступни были втиснуты в умопомрачительные туфли с такими острыми носами, что ими запросто можно было выткнуть глаз.
— М-да…
Лилит фыркнула.
Теперь я уже похлопал её по руке. Девушка благодарно кивнула.
Грёбаный званый ужин…
Мы оба были на таком взводе, что я уже почти решил никуда не ходить.
Но Лилит, вернувшись после того, как разобралась с Зебриной, схватила меня, скрутила в бараний рог и поставила перед зеркалом, как перед свершившимся фактом.
И принялась менять на мне наряды щелчком пальца.
Почувствовал себя куклой Барби.
— Что это была за пигалица? — спросил я, осторожно заглядывая в зеркало.
В нём отражался незнакомый чувак с голой мордой, в белой рубашке и чёрных брюках с лампасами. На шее у чувака висела лента незавязанной бабочки.
— Да так, — Лилит, прикусив нижнюю губу, критически разглядывала моё отражение. Как скульптор, который раздумывает: не отсечь ли ещё кусок-другой?.. — Младшая сестрёнка одного из игроков.
— Пускай устроит ей дома хорошую взбучку, — посоветовал я. — Совсем молодёжь от рук отбилась.
— Ну-ну… — по-моему, Лилит меня совсем не слушала.
Когда Лилит всласть надо мной наиздевалась и мы с ней выперлись, наконец, на улицу, подкатил настоящий лимузин. Роскошный, как взбитые сливки, и дорогой, как тонна золота.
За рулём восседал Лука Брази.
И вот как только я его увидел, меня одолел дикий мандраж: я наконец-то понял глубину задницы, в которую провалился.
Какая честь!..
Усраться можно от восторга.
Что я за свою жизнь отлично понял, так это то, что во всём нужно равновесие.
Если тебя бьют по морде — встань и ударь в ответ, мать твою.
Если кто-то дарит тебе подарок — значит, ждёт ответной услуги.
Если за тобой присылают роскошный лимузин, говорила одна моя давняя приятельница, ночная бабочка по профессии, — значит, ноги придётся раздвигать так широко, что между ними поместится автобус.
Настроение, чуток поднятое Лилит, точнее — её охренительными титьками, едва прикрытыми чем-то прозрачным, сплошь затканным серебром — опять упало ниже плинтуса.
Не знаю, какого хрена я так занозился. Может, потому что рыжая малолетка, которую Лилит утаскивала от моей двери буквально волоком, орала, что я теперь однозначно труп, и что она спалит меня, как только увидит ещё раз…
Зебрина. Странное имечко для девчонки. Но не страннее прочих, с другой стороны.
