Растерянность, которую я не мог не испытывать от столь неожиданного поворота событий, рассеялась с ее появлением. Анна отнюдь не выглядела убитой горем, просто казалась сонной и более обычного задумчивой. Она привезла с собой бутылку шампанского, Moёt & Chandon, «чтобы хоть чем-то искупить свое вторжение», как она заверила. Вглядываясь в меня с непонятной настойчивостью, она стала кружить по квартире.
— Как всё изменилось… Вы диван купили? ― уставив взгляд на кожаное канапе у окна, доставшееся мне от знакомых, при переезде на новую квартиру раздававших старую мебель, она продолжала чему-то восторгаться: ― Раньше здесь книжные шкафы стояли и что-то еще, не помню. Но так лучше… Арника! Всё та же? ― она показала на высокий цветочный куст в углу за диваном.
— Я не знал, что вы бывали в этой квартире.
— Мы же в Париже познакомились… Джинн здесь и жил в то время.
— С джунглями… он здесь понаоставлял после себя… пришлось повозиться, ― сказал я. ― Джон потребовал, чтобы я сохранил всё как есть. Со временем привык, научился.
— Это еще что! Вы бы видели, что он в Бостоне устроил… Не квартира, а питомник.
Я принес две пузатые коньячные рюмки ― за неимением бокалов для шампанского ― и распечатал принесенную бутылку. Вопросительно поглядывая друг на друга, мы выпили по глотку. Тут же выяснилось, что она не ужинала. Я отправился готовить салат, бифштексы. Анна проследовала за мной на кухню, и, пока я возился над плитой, мы обсуждали нашу дневную вылазку на улицу Кенканпуа, несладкую жизнь Пенни, сегодняшний эксцесс в сквере, но говорилось всё каким-то невнятным тоном. Оба мы пытались обойти молчанием главное. И у меня появилось чувство, что Анна знает о моих с Пенни отношениях, но не хочет ставить меня в глупое положение. И я спросил себя: а что, собственно, в этих отношениях было дурного?
Мы окончательно перебрались за кухонный стол, и за ужином я вскользь заметил ― допуская явную опрометчивость, но даже не помню, к чему именно это приплел, ― что Джон всегда удивлял меня своей уживчивостью и что я никогда не слышал о нем ничего дурного (Пенни, конечно, особый случай…). В ответ Анна принялась его поносить, да так, что я едва не поперхнулся. Выслушивая жалобы, я смотрел на нее, как истукан, и молчал, не зная, за кого из них теперь вступаться.
— Не понимаю, как можно этого не видеть? Как он умудряется всех водить за нос? Вы даже представить себе не можете, какой он эгоист! Он тронутый! ― протестовала она, покрываясь розовыми пятнами. ― Да он же совершенно ненормальный! Мы можем на «ты»? ― Анна отложила нож и вилку, сквозила меня упрямым взглядом.
— Конечно. Можно на «ты»…
— Он больной человек, маньяк! Самый настоящий маньяк! Все, что он пишет, высосано из пальца! Просто этого никто не знает. Всё ― плагиат! Сплетенный из чужих мыслей, из чужих жизней! На которые ему, в сущности, наплевать.
— Не хочу ни на чем настаивать… Но я так не думаю, ― заметил я как можно более уступчивым тоном. ― Недостатки есть у всех. Джону же большинство тех, кого я знаю, могут только позавидовать. О собратьях по перу я уж не говорю…
— Вот это и ужасно. Ужасно, что ты слеп. Как и все, ― перешла она в открытое наступление. ― Графоман! Типичный, самодовольный американец! Неужели ты не понимаешь? ― моя гостья уставилась на меня с изумлением.
Трудно было понять, на какую реакцию она рассчитывает. И я продолжал покорно внимать жалобам, в справедливость которых не верил, хотя обвинения и могли иметь под собой какую-то почву, такой уж у Джона был характер, здесь-то как раз не было ничего невозможного.
— Без патологического сексуального бреда, в котором он живет, он не может выжать из себя ни строки, ― не унималась Анна. ― Ты ведь сам пишешь, ты ведь не можешь не понимать… Не успеваем мы выйти из самолета… в Нью-Йорке, в Бостоне, в Париже, да где угодно!.. как начинаются бесконечные звонки. С утра до вечера! С какими дурами он общается, я не знаю. Но и меня принимает за одну из дур. Звонят, видите ли, секретарши из агентств и издательств. Со всего света! Все прямо носятся за ним! Как помешались! О господи, да всего не расскажешь!.. А если всего этого нет, он впадает в черную меланхолию. В такую черную, что бежать хочется, куда глаза глядят…
Как ни крути, всё это было ново для меня и неожиданно. Возражать, убеждать не имело смысла. И в то же время я чувствовал себя обязанным хоть чем-нибудь ее поддержать. Неестественным убаюкивающим тоном я стал разводить словесный кисель:
— Всё так… У всех свои отклонения. А люди пишущие, все, поголовно, ипохондрики. Это же известно! Но это не повод всё очернять. Жизнь любой пары имеет столько теневых сторон… Если бы всё это не компенсировалось чем-то другим…
— Например?
Я чувствовал, что влез в самую топь. В дискуссии появилось что-то пошлое. Стараясь сгладить акценты, я продолжал аргументировать:
— Есть вещи, которые невозможно понять со стороны. Изнутри еще можно что-то понять. Но не со стороны. Личная жизнь ― хрупкое понятие.
— Ты ведь один живешь. Откуда ты знаешь?
